Читаем Интервью Иосифа Бродского полностью

И Бродский никогда не выслуживался, ни в какой иерархии. Это тоже большая редкость в России. Может быть, ему просто повезло. Предыдущим надо было врать, чтобы попросту выжить. Или, иногда, они и вправду запутывались -- это происходило гораздо чаще, чем сейчас хочется думать, взирая на советский строй с нашей чеченской высоты. А потом -- те, кто были против, стали создавать антииерархии, и вполне искренне выслуживаться в них. Бродский уехал никем, а потом был один. Ему не пришлось иметь дела ни с какой из этих иерархий, и единственное, в чем он мог бы раскаиваться -- это что сразу после высылки написал письмо Брежневу, где просился назад. Ну так ведь не знал он, что так силен, что состоится и вне гнезда. Небольшой это грех.

Но я не думаю, что ему просто повезло. Бродский обладал редким в русской традиции чувством иронии. В России есть смех, сатира, черный юмор; ирония -- это чувство меры, когда тебя не заносит, и ты смеешься лишь над тем, что ложно. Для этого надо обладать этим чувством ложного. Бродский им безусловно обладал, а кто еще -- сразу в голову не приходит. Точнее, есть, конечно, но как и интеллектуальность, это свойство редко сочетается с творческой гениальностью: творчество синтетично, а ирония аналитична, и вроде им нечего делать вместе. Ан вот получилось. Так что думаю я, что противно было бы ему играть роль. Но все-таки хорошо, что не попросили.

Русская поэзия после Бродского находится в странном виде. Он радикально изменил средства выражения. Писать так, как до него, уже нельзя, но результат этого обогащения совсем не очевиден: слишком много текстов кажутся подражаниями. Авось утрясется -- или, авось, появится кто-то, кому незачем будет пользоваться средствами Бродского. Но это лишь авось.

Кончилась эпоха Бродского. Не для многих она -- эпоха Бродского, но попробуйте подумать, кто от нее останется через N лет. Бродский-то останется. Новая эпоха не будет эпохой какого-либо поэта. Пока что похоже, что она будет эпохой массовой слепоты.

Б. Великсон

-----------------

Дерек Уолкотт. Итальянские эклоги

Памяти Иосифа Бродского

I

Вдоль шоссе на Рим, за Мантуей, засквозили

тростинки риса, и в ветер вошло нетерпенье

гончих школьной латыни: Гораций, Вергилий,

Овидий -- гладенько переведенные -- тени

понеслись по краю полей, бок-о-бок с машиной,

по камню ферм, по изгороди тополиной

полетели слова и обрывки стихотворений -

к разинувшим рты руинам, к безносой, безногой

процессии цезарей без крыши над головой,

в одеянье праха, что стал для них новой тогой,

но голос из тростников -- он был несомненно твой.

Всякой строке стихов свое время.

Ты обновил формы и строфы, твоя щетина

окрестных полей на щеках моих -- знак печали,1

клочья рыжих волос над ломбардской равниной -

знак, что ты не исчез, ты пока что в Италии.

Пока. Покой. Покой, как у солнечной дали,

как у белой пустыни, окружавшей твое заключенье,

как у стертых режимом текстов. Изгнанье

ты узнал, как Назон, поскольку поэзия -- преступленье,

потому что в ней правда. Твои это здесь деревья.

II

Плеск голубиных крыльев заполнил окно,

трепет души, отлетевшей от немощи сердца.

Солнце на колокольнях. Гул чинквеченто,

волны бьются о пристань, когда вапоретто2

в канале дробит отражение переселенца,

и за скорбной ладьей скрывается борозда -

так гребешок заставляет светлые волосы слиться,

так переплет заглушает хрипы последней страницы,

так, хвою твою отключив, слепит меня белизна.

Ты уже не прочтешь меня, Джозеф, так что' стараться?

Книга распахнута в город, в огромный каменный двор,

окрестные купола теперь для души твоей средство,

минутный насест над чеканной водой Венеции,

голубь кружи'т над лагуной, яркость терзает взор.

Воскресенье. Нестройный звон по тебе кампани'л.

Ты считал, что каменные кружева мешают

погрязнуть в грехах, -- так лев под покровом крыл

железной лапой удерживает наш шарик.

Искусство -- лебяжьи скрипичные грифы

и девушки с горлами го'ндол -- было в твоей компетенции.

В день твоего рожденья твержу о тебе Венеции.

В книжном меня занесло в отдел биографий,

к корешкам, на которых вытиснены великие.

Купола забирают в скобки пространство залива.

За ладьей твоя тень загибает за' угол книги

и ждет меня там, где кончается перспектива.

III

В косматых стро'фах и здесь ты был занят своим -

среди виноградников, по'том кропя их корни

и не видя в упор, -- пел медлительный северный гимн

туману, бескрайней стране, облакам, чьи формы

сердито изменятся, только мы их сравним

с неплотной материей, сквозь которую вечность

глядит в голубое оконце: их ждет конкретность -

древесина как пламя, пламя как дым очага,

голубь как эхо полета, рифма просто как эхо,

горизонт как блеклость, голых ветвей кружева

на гладкой странице, полное поле снега,

врага кириллицы, и с карканьем ворон над ним,

и всесильный туман, застилающий мироздание, -

все это не только далекая география,

но твоя родная среда, ты жил ею, предпочитая

мороз и размытый очерк слепящему свету

солнца на ряби, -- а ладья уже близко к причалу,

и путник в последний раз раздавил каблуком сигарету,

и лицо, дорогое лицо, попало уже на монету,

с которой его стирают пальцы тумана.

IV