Читаем Интернет-романс полностью

Потом мы зашли на кухню (нельзя же всё время стоять в коридоре), и я стыдливо кинулась убирать со стола следы нашего ночного разгула. Чума вышла из ванной свежая, как весенний цветок, никогда и не подумаешь, что она имела хоть какое-то отношение к полной окурков пепельнице и стоящим в углу пустым бутылкам, которые я судорожно прятала в мусорный пакет.

— Моя школьная подруга, Татьяна Чумакова, — почему-то официально представила я Чуму.

— Михаил Князев, — Миша широко улыбнулся.

Чума округлила глаза:

— Воробьева, а тебе другие имена известны?

Миша вопроса не понял, я окончательно смешалась, а Татьяна стала аккуратно складывать в раковину грязные тарелки

— Надо тебе посудомоечную машину купить — в двадцать первом веке живём. Не знаешь, как Людка вчера домой дошла?

Спросила и сама же ответила:

— Если мать её не звонила, значит, дошла. Ладно, я тоже пойду. Посуду сама помоешь. Вечером позвони, — и, откровенно внимательно рассмотрев Михаила, видимо, чтобы обсудить с Людочкой, ушла.

Но через минуту от Чумы пришло сообщение «Одинаковые имена — это удобно, не запутаешься. Но не забывай, что есть ещё много других хороших имен и даже фамилий».

Мы сидели за кухонным столом напротив друг друга, и я внимательно, как Татьяна, рассматривала моего гостя. В жизни он был совсем не похож на интернет-образ, нарисованный моим воображением. Вернее, черты лица были те же, что и на фото — рыжеватые волосы, карие глаза, высокие скулы, но мне он казался этаким эгхедом, мудрым и всезнающим питерским интеллектуалом, а перед собой я видела доброго парня с весёлыми конопушками, какого-то уютного, если так можно сказать про человека. А Михаил потом мне рассказал, что меня он вот именно такой и представлял — похожей на воробышка, хотя он мою фамилию тогда ещё не знал и, что меня в школе воробьем дразнили, не слышал.

Мы почти полдня провели на кухне, пили крепкий кофе, сваренный Михаилом (он, улыбаясь, заявил, что в моем состоянии это лучшее) и разговаривали о том, что интернет — это свобода от себя, которая так нужна многим, кто прячет лицо за аватором, имя — за ником, а мысли — за постами. Обсуждали Москву, Питер… Михаил словно заговаривал мои тяжёлые мысли, как бабка-ворожка заговаривает зубную боль, и я физически ощущала, что внутри меня что-то меняется, словно пружина, которую я всеми силами сжимала последнее время, распрямилась, и стало легко. «Мы теряем для того, чтобы найти, а меняясь, становимся самими собой».

А вечером Михаил уехал домой — утром ему надо было быть на работе, как и мне. После его приезда мы уже не переписывались, а перезванивались. И начались бесконечные поездки Москва — Петербург, Петербург — Москва. Я жила от встречи до встречи, постоянно погружаясь в воспоминания о том, что невозможно рассказывать, но так сладко вспоминать.

А осенью мы решили, что нельзя без конца встречаться, постоянно думая о скором расставании, и приняли решение жить вместе. Так я и оказалась в Питере на ПМЖ. Я ни минуты не сомневалась в своем решении, хотя родные и друзья мне говорили, что это безумие — кардинально менять жизнь после трех месяцев знакомства, нашу переписку в расчет никто не брал. Но меня беспокоила только Дашка, как ей понравится учиться в новой школе, сойдется ли с новыми одноклассниками. Но дочь, к моему удивлению, поддержала наш переезд в город на Неве, видимо, тяга к «перемене мест» оказалась сильнее устоявшихся привычек.