Видимо, свободная женщина распространяет какие-то особенные флюиды. Красивая – тем более.

Мужчины заговаривали с ней всюду, где она появлялась. В магазинах, на автобусной стоянке, перед домом, около газетного киоска. Иногда американцы, чаще – соотечественники.

Они звонили ей по телефону. Являлись в дом с какими-то непонятными предложениями. Даже посылали ей открытки в стихах. Например, диссидент Караваев прислал ей такое стихотворение.

"Марусь! Ты любишь Русь?!"

С Караваевым Маруся познакомилась в аптеке.

Он пригласил ее на демонстрацию в защиту Сахарова. Маруся сказала:

– С кем я оставлю ребенка? Караваев рассердился:

– Если каждый будет заботиться только о своих детях, Россия погибнет.

Маруся возразила:

– Наоборот. Если каждый позаботится о своем ребенке, все будет хорошо.

Караваев сказал:

– Вы – типичная эмигрантка, развращенная Западом. Думаете только о себе.

Маруся задумалась. Один говорит – сама Россия, изнасилованная большевиками. Другой – эмиграция, развращенная Западом. Кто же я на самом-то деле?..

Караваев предложил ей сообща вести борьбу за новую Россию. Маруся отказалась.

Издатель Друкер тоже призывал ее к борьбе. Но – за единство эмиграции.

Он говорил:

– Нас мало. Мы разобщены и одиноки. Мы должны объединиться на почве русской культуры.

Друкер пригласил Марусю в свое захламленное жилище. Показал десяток редких книг с автографами Георгия Иванова, Набокова, Ходасевича. Пре– поднес ей злополучного "Фейхтвагнера". И вновь заговорил насчет единства:

– Нас объединяет многое. Язык, культура, образ мыслей, историческое прошлое…

Марусе было не до этого. Объединение с Друкером не разрешало ее жизненных проблем. Интересовало Марусю, главным образом, не прошлое, а будущее. Она предложила:

– Будем друзьями.

Друкер, криво улыбаясь, согласился.

А вот таксисты действовали более решительно. Перцович говорил ей:

– Летим во Флориду, о'кей? Беру на себя дорогу, гостиницу и развлечения, о'кей? Покупаю модельные туфли, о'кей?

– Но у меня ребенок.

– Это не моя забота, о'кей?

– Я подумаю…

Еселевский вел себя поскромнее. Действовал с меньшим размахом. Предложил ей дешевый мотель на Лонг-Айленде. А вместо туфель – развесной шоколад из деликатесного магазина.

Будучи отвергнут, Еселевский не расстроился. Кажется, даже вздохнул с облегчением…

Лучше всех повел себя Баранов. Оказался самым благородным. Он сказал:

– Я зарабатываю долларов семьсот в неделю. Двести из них систематически пропиваю. Хотите, буду отдавать вам сотню. Просто так. Мне это даже выгодно. Пить буду меньше.

– Это неудобно, – сказала Маруся.

– Чего тут неудобного, – удивился Баранов, – деньги есть… И не подумайте худого. Женщины меня давно уже не интересуют. Лет двадцать пять назад я колебался между женщинами и алкоголем. С этим покончено. В упорной борьбе победил алкоголь.

– Я подумаю, – сказала Маруся.

Евсей Рубинчик тоже предложил содействие. И тоже бескорыстно. Обещал ей временную работу. Он спросил:

– Вы рисуете?

– Смотря что, – ответила Маруся.

Рубинчик пояснил:

– Надо ретушировать цветные фотографии.

– Как ЭТО – ретушировать?

– Подкрасить губы, щеки… В общем, чтобы клиенты были довольны.

Маруся подумала – дело знакомое.

– А сколько мне будут платить?

– Три доллара в час.

Рубинчик обещал позвонить.

Религиозный деятель Лемкус тоже заинтересовался Марусей. Сначала он подарил ей Библию на английском языке. Затем сказал, что Бог предпочитает неустроенных и одиноких. Наконец, пообещал хорошие условия в иной, загробной жизни.

– Когда это будет! – вздыхала Маруся.

– На то Господня воля, – опускал ресницы Лемкус.

Он же любил повторять, что деньги – зло.

– Особенно те, – соглашалась Маруся, – которых нет…

Хозяин магазина "Днепр" Зяма Пивоваров иногда шептал ей:

– Получены свежие булочки. Точная копия – вы…

Торговец недвижимостью Лернер приглашал:

– Поедем как-нибудь в Атлантик-Сити. Выиграешь тысяч двадцать.

Реализовать свою идею Лернеру пока не удавалось. Он ленился даже записать Марусин телефон.

Так пролетело месяца четыре. Дни тянулись одинаковые, как мешки из супермаркета…

Тe же и Гонзалес

К этому времени я уже года полтора был натурализованным американцем Жил, в основном, на литературные заработки. Книги мои издавались в хороших переводах. Не случайно один мой коллега любил повторять:

– Довлатов явно проигрывает в оригинале…

Рецензенты мною восхищались, называли советским Керуаком, упоминая попутно Достоевского, Чехова, Гоголя.

В одной из рецензий говорилось:

"Персонажи Довлатова горят значительно ярче, чем у Солженицына, но в куда более легкомысленном аду".

Рецензии меня почти не интересовали. К тому, что пишут обо мне, я совершенно равнодушен. Я обижаюсь, когда не пишут…

И все-таки мои романы продавались слабо. Коммерческого успеха не было. Известно, что американцы предпочитают собственную литературу. Переводные книги здесь довольно редко становятся бестселлерами. Библия – исключительный случай.

Литературный агент говорил мне: