– Ну, а об остальном придется думать, как всегда, самому. И еще раз – запомни самое главное: если хоть что-то сделаешь не так, тогда тебе уже точно никто не поможет. Во всяком случае, на суде свидетелем выступить не придётся, это я обещаю. Все понял?

– Все понял, Вадим Валерьевич. Чего ж не понять?

– Тогда действуй, – человек на другом конце провода зло бросил трубку.

В серьезности намерений Вадима врач не сомневался. Он прекрасно знал, что тот способен на всё и ни перед чем не остановится. Нужно как можно скорее найти Веронику. С бешеной скоростью перелистывая телефонный справочник, довольно быстро нашел нужный номер.

«Ага. Вот он. Есть. Наконец-то». Набрав, сразу же услышал в трубке знакомый голос.

– Алло, слушаю, Никифорова.

– Вероника, это Егоров тебя беспокоит. Будь на месте, я сейчас приеду. Дело очень срочное. Разговор не по телефону.

Положив трубку, человек стремглав бросился на улицу, на ходу доставая из кармана ключи от машины.

Глава 7

Военный дознаватель оказался лейтенантом со слащаво – приторным выражением лица и до блеска отполированной лысиной на затылке. Этот невысокого роста полноватый и плюгавенький человек почему-то сразу не внушил Игорю совершенно никакого доверия.

«С таким нельзя в откровения вступать, ни в коем случае. Продаст с потрохами и не будет при этом чувствовать ни малейших угрызений совести, а совсем напротив, переполнится до краёв гордостью от сознания исполненного до конца долга», – закончил он свою мысль.

– Ну, что, Николаев Игорь Сергеевич, будем начистоту рассказывать или опять крутиться, как вошь на гребешке? Хочу сразу же предупредить: если все начистоту, то можете рассчитывать на мою помощь. А если не договоримся, то я лично приложу все усилия, чтобы Вы понесли заслуженное наказание, и причем на всю катушку, уж будьте уверены.

Он развалился в кресле и в упор уставился на парня, словно стараясь его загипнотизировать.

– Товарищ лейтенант! Нам рассказывать особо нечего. Ну, а что знаем, то, конечно, все скажем.

– Ну что ж, к откровенному разговору Вы, кажется, пока еще не готовы. Тем хуже для Вас. Боюсь, что потом уже поздно будет. Он взял ручку и пододвинул к себе протокол допроса.

– Начнем все сначала. Что Вы делали ночью после отбоя на улице?

– Да гуляли мы, гуляли просто. Вон хоть у Васьки спросите, он подтвердит.

– С Вашим другом, Игорь Сергеевич, мы уже поговорили, и он рассказал нам совсем другое.

Человек потряс перед лицом сидящего солдата исписанным сверху до низу листком бумаги.

«Буквы ровненькие, одна к одной». Такими же ровными рядами ложились они в строчки. А внизу аккуратная подпись: «С моих слов записано верно, мною прочитано». В голове беспорядочным потоком проносились самые разные мысли.

«Васька. Неужели он раскололся? Хотя маловероятно, но все-таки возможно. „Лысый“ с „немцем“, конечно же, сволочи. Но сдавать их начальству, пожалуй, ни к чему. Как же он мог. Так, стоп. Подпись внизу протокола не его. Почерк у Васьки корявый. Без привычки вряд ли разберешься. А там строчки ровненькие, буковки аккуратные. Значит, не он. И если бы на самом деле Васька подписался, то следователь разрешил бы прочитать, а то лишь повертел перед носом и убрал сразу же. Значит, нужно стоять на своем».

– Вы извините, конечно, товарищ лейтенант, но мне больше нечего добавить, мы и вправду просто гуляли, – Игорь хотел, было, сказать ещё что-то, но тот перебил его голосом грубым и бесцеремонным:

– Я в последний раз спрашиваю, что Вы делали в час ночи на улице? И хорошенько подумайте перед тем, как ответить. Будете врать – пеняйте на себя. Ваша судьба сейчас в моих руках. Перепашу жизнь, словно трактор, ей-богу.

Ему в тот момент было чрезвычайно приятно осознавать свою ничем не ограниченную власть над судьбами ребят. Парень отвернулся от этого человека, сделавшегося для него вдруг таким противным и омерзительным. Уставившись в пол, он лишь угрюмо бубнил себе под нос:

– Мы просто гуляли.

– Увести.

В комнату вошли два солдата и вывели Игоря на улицу. Свежий воздух ударил в лицо. Голова немного закружилась после долгого и нудного разговора в душном кабинете.

Войдя в камеру, почувствовал даже некоторое облегчение. Шли уже третьи сутки, после того как их закрыли, и за это время не прояснилось пока совершенно ничего. Оставалось неясным, чем же все-таки кончится вся эта заваруха.