Читаем Иной Сталин полностью

Выступившие в прениях сотрудники НКВД поддержали линию, намеченную их шефом. Бывший нарком Г.Г. Ягода, начальник управления по Ленинградской области Л.М. Заковский, первый заместитель наркома Я.С. Агранов, нарком внутренних дел УССР В.А. Балицкий, начальник управления по Московской области С.Ф. Реденс, начальник контрразведывательного отдела Л.Г. Миронов дружно поддержали Ежова в главном — признали, что именно в 1931–1932 гг. резко ослабли действия по разоблачению «вражеского подполья». Вместе с тем они разошлись во взглядах на то, кто повинен в этом. Только Ягода поддержал Ежова, назвав ответственным за всё одного Молчанова. Остальные настаивали на виновности прежде всего бывшего наркома. Ту же позицию заняли выступавшие в прениях нарком здравоохранения СССР Г.Н. Каминский, первый секретарь Азово-Черноморского крайкома, в прошлом отдавший четырнадцать лет ответственной работе в ОГПУ Е.Г. Евдокимов, секретарь ЦИК СССР, в 1931–1932 гг. заместитель председателя ОГПУ, а в 1933–1935 гг. прокурор СССР И.А. Акулов[445].

Диссонансом прозвучали лишь два выступления. М.М. Литвинов крайне отрицательно оценил деятельность зарубежной агентуры НКВД, которая постоянно измышляла ни разу не подтвердившиеся заговоры с целью покушения на наркома иностранных дел[446]. Более резко высказался А.Я. Вышинский. Он поведал о том, что слишком часто следователи НКВД, проводя допросы, демонстрируют непрофессионализм, вопиющую неграмотность, сознательно допускают преступные подтасовки. Он, в частности, честно признал:

Вышинский пояснил, что такой «обвинительный уклон» нарушает инструкцию ЦК от 8 мая 1933 г. (которую не раз поминал в докладе Ежов, извращая её истинный смысл). Подчеркнул — документ этот направлен на то, «чтобы предостеречь против огульного, неосновательного привлечения людей к ответственности». И добавил: «К сожалению, до сих пор инструкция от 8 мая выполняется плохо»[447].

В ещё большей степени усложнил и запутал недавно простое понятие «враг» Сталин. Выступая за два дня до окончания пленума, он говорил слишком пространно, разбрасываясь по тематике. Прибегал к умолчанию, недоговорённости, намёкам — видимо, по какой-то причине не мог позволить себе сказать прямо то, что хотел. Большую часть доклада — явно подыгрывая настроениям, царившим на пленуме, — он посвятил осуждению троцкистов, вслед за Молотовым связав их с беспартийными «шахтинцами» и «промпартийцами». Затронул мимоходом международные дела, чтобы от «капиталистического окружения» перейти к обоснованию обострения классовой борьбы. Но сказал он и о новой, более страшной опасности — «одуряющей атмосфере зазнайства и самодовольства, атмосфере парадности и шумливых восхвалений» и лишь обозначил повинных в том, риторически приведя мнение неких неназванных оппонентов: «Партийный устав, выборность парторганов, отчётность партийных руководителей перед партийной массой? Да есть ли во всём этом нужда?»

Уже ближе к концу доклада Сталин ещё раз намекнул на тех же оппонентов: «Современные вредители, обладающие партийным билетом, обманывают наших людей на политическом доверии к ним, как к членам партии…. Слабость наших людей составляет… отсутствие проверки людей не по их политическим декларациям, а по результатам их работы».