Читаем Инквизитор. Раубриттер полностью

Отобрали из них два десятка лучших, самых высоких и тех, что не шибко тощи. Шлемы, стёганки, войлочные куртки им раздали, выдали чулки и башмаки, раздали мушкеты, построили в два ряда.

Хилли и Вилли сержантами в начало строя стали. Так они и вовсе в доспехе начищенном красавцы. И Роха с ними со всеми ротмистром. Бородища чёрная, платье потрёпано, нога деревянная, сам на добром коне, прямо как из похода. На вид, так бывалый офицер, отец солдата, да и только. Поглядел на них Волков и подумал, что, может, не так уж все плохи они. На вид, конечно, какими в деле они будут – так то одному Богу известно.

Бертье и Рене привели своих сорок человек с двумя сержантами. Тоже все как на подбор, тоже ни в чем упрекнуть. Да ещё два барабанщика с ними были. Вот это было действительно хорошо. Пусть даже и не большие мастера были барабанщики, но уж походный шаг выбивать умели, а больше от них пока и не требовалось.

Последними в Эшбахт пришли люди Брюнхвальда. Вот уж кто хорош был, так это они. Доспех они ещё сразу после Фёренбурга брали, у людей Пруфа за бесценок покупали то, что те в арсенале города захватили. Десяток был в полном доспехе, а второй десяток в доспехе на три четверти. Половина при алебардах, алебарды не из простого железа, кованые, калёные, начищенные, на солнце сверкают. Остальные при копьях, клевцах и секирах. Отличные солдаты, настоящие доппельзольдеры.

Все они построились вдоль дороги, красавцы стоят такие, что бабы и дети прибежали смотреть. Волков ехал вдоль строя, рассматривая их. И сердце у него замирало. Замирало, когда он видел лица и глаза этих людей, что смотрели на него. Смотрели с верой, смотрели с готовностью. Замирало от того его сердце, что уверен он был, что если скажет он им: «Пойдёмте на реку купчишек грабить», так те и пойдут. Скажет им: «Пойдём на тот берег грабить горскую сволочь», так тоже не откажутся. Они готовы, а многие так и ждут, что он позовёт. А он сам ещё не знал, что делать будет. Полночи вчера не спал, вспоминал слова архиепископа и, как ни странно, Рохи, по прозвищу Скарафаджо.

Архиепископ говорил ему: «Иди и возьми себе всё, что хочешь, а я буду щитом твоим и убежищем». А пьяница и храбрец Роха говорил: «Какого чёрта тебе ещё нужно, всё у тебя есть, живи и радуйся. Отчего тебе всё мало?»

И вот ехал он пред этими людьми, что не раз смотрели в глаза смерти и решить не мог: жить с тем, что есть, или мало ему всего этого? Мало холопов, мало хорошей земли, мало Брунхильды? Оттого и замирало сердце, что никак он не мог ответить на этот вопрос.

Так доехал он до конца строя и понял, что ему есть, с чем показаться на смотре. Может, и рыцарей у него нет, но уж никто не упрекнёт его в том, что он никчёмен, раз восемьдесят таких молодцов может привести с собой.

Но так и не решил, что делать дальше, эти мысли ему не давали покоя. И от них он становился ещё злее, чем обычно.

А вот Брунхильда была в прекрасном расположении духа. Она пела, не преставая, и готовилась. То и дело делала танцевальные па, вспоминая недавно разученные танцы. Она крахмалила кружева, гладила платья, указывала Марии, как правильно штопать чулки, чтобы швов не было видно, сама стирала нижние юбки, так как была недовольна тем, как Мария это делала. Она готовилась к балам, к обедам и к веселью. К танцам и вниманию мужчин. Других мужчин.

Потом Мария стала таскать воду в большую деревянную ванну, госпожа собиралась ещё и мыться, ведь господам негоже быть в грязи, не холопы же. Ну, хоть к этому её приучил Волков.

Он смотрел на все её приготовления без всякого удовольствия. И едко ухмылялся едва заметно, представляя, как скажет ей, что не возьмёт к графу. Его так и подмывало, сказать ей об этом. Но он так не и не сделал этого. Он всё равно не смог бы ей в этом отказать. Да и вообще, он давно уже понял, что мало в чём может отказать этой женщине, хотя временами, кажется, терпеть её не мог.

Сыч и Максимилиан приехали после обеда.

– Ну? – Спросил Волков, пригласив их за стол.

Сыч так сразу схватил хлеб, грязной рукой потянулся за куском сыра, что утром привёз Волкову Брюнхвальд со своей сыроварни.

Волков оттолкнул его руку от большой тарелки, в которой лежал сыр, нарезанный крупными кусками:

– Говори.

– А что тут говорить, – произнёс Фриц Ламме. – Ну, были мы у монаха, ну, видел я кладбище. В последней могиле ребёнок похоронен.

Он опять потянулся к тарелке с сыром и продолжал:

– Места там жуткие, дичь, глушь, как он один там живёт, я бы там ночью рехнулся бы со страха.

– А он там точно живёт? – Спросил Волков.

– Живёт, живёт, – говорил Сыч, кусая сыр как яблоко. – О, а ничего баба Брюнхвальда сыр-то делает, солёный. Я люблю, когда солёный. Иной сыр возьмёшь, особо тот, что господа едят, так он никакой, что ешь его, что нет, так… Только брюхо набить, и то без всякого удовольствия.

– Вы видели монаха? – Спросил кавалер у Максимилиана.

– Нет, опять дверь была заперта. – Отвечал юноша. – Только вот Сыч сказал, что он ночью там был.

– Откуда знаешь? – Волков опять глянул на Сыча, который очень охотно и с большим чувством ел сыр.