Читаем Инга. Мир полностью

"Привет, Серый! Сейчас я притворюсь, что ты меня поздравил, и скажу, ой, спасибо-спасибо! А сегодня мы о тебе говорили, с Олегой. И я снова не знала, что же ему сказать..."

2

Эти письма иногда снились Инге. Будто все они превратились в бумажные, выросли огромной горой, возвышаясь над крышей Олегова скворечника. И от ее взгляда, шурша, гора валится, погребая под собой ее жизнь и жизнь близких. Когда сон приснился ей в первый раз, их было не так уж и много.

Она улыбнулась в темноту, слушая, как вдалеке у соседей мурлычет ночная музыка и кто-то кричит в развалинах крепости крошечным радостно-перепуганным голосом.

Ну, да. Не так давно это и было. Семь лет назад они провели в дом нормальный интернет, и именно тогда Инга завела тайный почтовый ящик. Хотела назвать его просто - Сережа яндекс точка ру. Но оказалось, все Сережи, набранные латиницей, давно и прочно заняты. А писать скучно и длинно "Сережа-Горчичников яндекс точка..." она не захотела. Подумала, да сам бы он никогда такой вот. Сидела, перебирала долго. И у нее горели щеки, вроде она и правда, разговаривает с ним, как-то по-новому. Но тут открылась дверь и закутанный в одеяло Олега сказал, моргая сонными глазами:

- Живот болит.

Инга убрала с экрана почтовую страницу и ушла к сыну, он спал тогда через стенку, в крошечном закутке, где кровать и самодельные полки с книгами и склеенными моделями. Наелся чего-то. Тошнило, почти до утра. А утром узнала Вива и порывалась вызвать скорую, еле Саныч ее угомонил.

Когда Олега заснул, Инга вернулась к компьютеру, еще первому, с неуклюжим кургузым монитором, занимающим половину стола. Хотела все напрочь снести. Но все же села, быстро набрала новый адрес. Горчик яндекс точка ру. И уже куняя и вскидывая голову, написала на новый адрес первое электронное письмо из двух слов.

"Привет, Горчичник!"

Сама открыла новый ящик, и ответила, так же коротко.

"Привет, Михайлова!"

Отправила и свалилась спать, зная, Вива глаз не спустит с любимого правнука.

Выспавшись, открыла свой ящик, и в первую секунду сердце дрогнуло, будто не сама она отправляла это, полученное и еще не открытое ею письмо. Нещадно ругая себя, медленно придавила мышку пальцем. Прочитала два слова. Привет, Михайлова!

И заплакала, повторяя себе шепотом, это от усталости все.

Это письмо не было первым. До него была пачка обычных бумажных писем. И десяток первых - проштемпелеваны. Она писала их настоящему Горчику, почти ничего не рассказывая о себе. Просто кричала словами. Ты где, Горчик, дурак, ответь мне, ну пожалуйста! На-пи-ши мне!

Они все вернулись. С чернильными издевательскими штампами. Адресат выбыл. Адресат неизвестен. По указанному адресу... не проживает...

Одиннадцатое письмо, длинное и очень спокойное, отправлять не стала. Просто заклеила и сложила его в обувную коробку, где лежали первые десять. И потом жила. Поживала. Свою собственную жизнь, как и просил ее Серега Горчик, который исчез, чтоб жить свою, совсем от Инги отдельную. Те две его записки тоже лежали в коробке.

За пять лет писем скопилось, сколько же их было? Как утекает память, казалось, все впечатано в душу, но вот она лежит и шевелит пальцами, считая по месяцам... Какая ты однако, регулярная, Михайлова... Писала обычно разок в две недели. Значит, за месяц два-три письма. За год - тридцать. За пять лет - сто пятьдесят конвертиков. Еле влезали в коробку. А горели потом очень хорошо, ярко и быстро. Ни разу не пожалела, да вообще не в привычках у нее жалеть о том, что произошло...

- Неужто, соврала себе, Михайлова? - прошептав, усмехнулась, поняв, да просто не дослушала собственную мысль.

... что произошло в ее жизни, если не считать того, что связано с летуном Горчиком. Тысячи раз перебирала каждую мелочь. Свирепо жалея, что не сделала так и эдак. И еще - жалела те два клочка бумаги с не слишком грамотными словами тонкого мальчика с пристальным взглядом. Такого... Беленького и коричневого. С зеленью солнечной воды в серых глазах.

Инга села, отбрасывая простыню. Взлохматила густые волосы, вцепляясь в пряди пальцами. Поражаясь сама себе, сказала вполголоса:

- Ну, ты, Михайлова, ду-у-ура... Ах-ре-неть. Двадцать лет прошло, Михайлова! Двадцать! Не кот начхал.

Прислушалась, подтягивая загорелые ноги, блеснувшие в рассеянном заоконном свете - гладким, будто она девочка совсем. И слово ничего не сказало ей, будто в нем не содержалось ничего, кроме произнесенных шепотом звуков. Двад-цать... Первые пять, состоящие из года вокруг беременности и бессонных ночей над орущим Олегой. Мальчик, у них часто животики болят, а сказать ведь не умеет. Так говорила соседка, тетя Павла (когда Олега вырос, то шутил часто - чья, чья тетя, ах Павла!). Говорила, помогая пеленать, показывая, как поглаживать ладонью маленький тугой живот, придерживая другой рукой крошечную спинку, которая вся умещалась в ладони. Вот это поразительно, что из куклы-младенца вымахал этот большой парень, с широкими плечами и внезапным, частенько тяжеловесным юмором. А то, что для этого понадобилось двадцать лет, ох, опять эти двадцать...