Читаем Информация полностью

Он потрогал шишку на шее. Разумеется, это всего лишь киста: да уж, он кистозный парень. Уговаривая себя не переживать по этому поводу, Ричард решил, что добился ощутимого прогресса в своей ипохондрии. Его уже больше не мучили характерные для кризиса среднего возраста периодические приступы паники, когда стоит вам почувствовать, что у вас кольнуло там или здесь, и вы уже подозреваете, что смертельно больны. Теперь, привыкнув, что у него все время что-нибудь болит или где-нибудь колет, Ричард уже больше не подозревал, что у него рак, или дистрофия, или лихорадка, или «крысиный» вирус, или аллергический шок, или устойчивый к антибиотикам стафилококк. Гангрена или проказа. Теперь он не сомневался, что у него все эти болезни вместе взятые.

Этим утром мистер и миссис Талл бестолково поболтали (неужели они никогда не поумнеют), о том, что, может быть, Марко стоит пропустить денек дома и посетить это полулегендарное заведение — школу. В конце концов, температура у него почти что в норме; сегодня ночью он проснулся всего два раза и не больше чем на час. У него болело только одно ухо. Только на одном глазу веки слиплись от конъюнктивита (другой глаз выглядел не так уж плохо, в нем даже были видны полоски белка). Но примерно в половине девятого в перерыве между приступами кашля Марко благополучно исторгнул из себя свой завтрак и теперь взывал о помощи из ванной. Ричард поспешил к сыну, Джина и Мариус тем временем ушли (Мариус был прекрасно, хотя и несколько беспечно экипирован модным портфельчиком, детской теннисной ракеткой и расшитым розочками рюкзачком с футбольной формой). Ричарду предстояло присматривать за Марко до половины пятого. Потом придет Лизетта — когда закончится ее собственный учебный день. Если она прогуливала уроки, чтобы прийти пораньше, они платили ей надбавку, а с деньгами сейчас было туго.

Ричард подумал о Мариусе. Сегодня утром старший из близнецов подошел к отцу и сказал: «Папа, ты принимаешь слишком много квэка». Мариус не всегда удосуживался выговаривать звук «р». Так что, по всей видимости, он имел в виду крэк, то есть кокаин.

Звереныш — вот кем был мальчик, воспитанный волками. Таким был Стив Кузенс. И Ричард готов был отстаивать это слово: «озверевший». Приходится мириться с бесконечными досужими рассуждениями тех, кто считает это слово всего лишь синонимом «дикого» и «неукрощенного». Но в этом слове не только дикость, но еще и свирепость. Ведь дикий не обязательно свирепый; он даже может быть очень нежным. И лев может возлечь с агнцем. Лев может и должен возлечь с агнцем.

У людей, которые дни напролет листают словари, постоянно видят у себя перед глазами слова вверху страницы — слова, которые они не хотели бы видеть. Сизигия, похмелье, потомство, гной, туалет, дистопия, зуболечебница, розги, ferae naturae.

На Кэлчок-стрит жили две старые леди, которые, прикрываясь овечьей шкурой невинности, делали за деньги очень странные вещи.

Одну из этих старых леди звали Агнес Траунс. На самом деле она не выглядела такой уж старой. Можно сказать, у нее был вид типичной представительницы среднего класса — вполне положительной и обеспеченной. С ее лица не сходило кроткое, умоляющее выражение тактичного пожилого человека в окружении молодежи. Как правило, встречая поздней ночью пожилую даму, вы не испытываете страха. Но вряд ли бы вам захотелось встречать эту старую леди тогда, когда она за деньги делала странные вещи.

Жертвой обычно служил автомобилист на пустынной улице. Водитель, как говорится, едет себе преспокойно, без забот. Хотя, разумеется, нет такого человека — если он достаточно взрослый, чтобы водить машину, — у которого не было бы забот. Ни один человек, достаточно взрослый, чтобы управлять трехколесным велосипедом, не может быть совершенно беззаботным. Все мы находимся на грани своего болевого порога. Это одна из причин, почему так легко причинить людям боль: они к ней никогда не готовы. Еще боли? Это никому не нужно. Все думают, что больше у них уже не осталось места для боли, пока эта боль не придет.

Так или иначе, жертва проезжает мимо, чувствуя себя относительно счастливой, и, разумеется, неизмеримо более счастливой, чем через минуту-другую. Эти мгновения в ретроспективе покажутся жертве золотым веком. Итак, все верно: жертва и в ус себе не дует, забыв обо всех заботах. Но очень скоро Агнес Траунс заставит ее собраться, да еще как. Многие годы спустя этот человек будет вспоминать тот краткий временной промежуток, когда он в последний раз смог по-настоящему сконцентрироваться.