– Капитан Стиггинз, – мягко поправил джентльмен. – Нет, я люблю время от времени пропустить рюмашку, но я не одобряю невоздержанности. Умеренность во всем – вот мой девиз. Когда выпиваешь лишнего, начинаешь лезть в драку с каждым встречным-поперечным и в конце концов оказываешься в кутузке. Или опаздываешь на поезд, как сейчас опаздывают эти молодые пьянчужки… Ну вот, что я тебе говорил?

Кондуктор, злорадствуя над своими обидчиками, подул в свисток, и поезд отошел от Центральной Бомбейской железнодорожной станции, оставив позади двух несостоявшихся пассажиров, которые, держась за голову и стеная, сидели на платформе среди разбросанного ручного багажа и ухмыляющихся кули.

За оставшиеся дни путешествия Аш многое узнал о тщедушном капитане, и к его глубокому восхищению умением драться, продемонстрированным капитаном, вскоре прибавилось такое же глубокое уважение к самому человеку. Герберт Стиггинз, получивший прозвище «Рыжий» не только из-за цвета волос (он был известен по всему побережью под кличкой «Лал-лерай-валлах» – «Дерущийся до крови»), расстался с военно-морским флотом почти полвека назад, когда ему не стукнуло еще и двадцати, и ныне занимался каботажной торговлей, курсируя главным образом между Синдом и Гуджаратом. «Морала» недавно пострадала при столкновении с одномачтовым судном, шедшим без огней, и ее владелец объяснил Ашу, что ездил в Бомбей переговорить с адвокатом насчет иска о возмещении ущерба и теперь возвращался обратно.

Речи Стиггинза, соленые и бодрящие, как море, были густо пересыпаны цитатами из Библии и молитвенника – единственных двух книг помимо учебников по мореходству и навигации, которые он когда-либо читал, – и в целом он оказался столь интересным попутчиком, что ко дню прибытия в Ахмадабад они стали закадычными друзьями.

35

Ахмадабад, величественный город, построенный султаном Ахмад-шахом в первой половине пятнадцатого века, сохранил мало следов своей легендарной красоты и великолепия. Он располагался на плоской равнине на берегу реки Сабармути, и эти плодородные земли так же сильно отличались от суровой, песочного цвета приграничной местности, как совары Роуперовской конницы отличались от служащих пограничных войск, а гуджаратцы были от природы миролюбивым народом, чья самая распространенная поговорка гласила: «Подружись со своим врагом».

Старшие офицеры кавалерии показались Ашу старыми, степенными и гораздо более консервативными, чем офицеры его собственного полка, а командир части полковник Помфрет со своей растрепанной седой бородой и взглядами, устаревшими, самое малое, лет на пятьдесят, здорово смахивал на Рип Ван Винкля.

Сам военный городок, однако, мало отличался от десятков таких же военных городков, разбросанных по всей Индии: древняя крепость, пыльный, выжженный солнцем плац-парад, казармы и конюшни, маленький базар, несколько европейских лавок и офицерские бунгало, стоящие в тенистых дворах, где длиннохвостые попугаи, голуби и вороны вили гнезда в кронах деревьев, а маленькие полосатые белки шмыгали среди корней.

Жизнь здесь текла в согласии со знакомым распорядком: подъем, конюшни, стрелковая подготовка и служебные часы. Но в плане светского общения Аш сделал приятное открытие – присутствие старой знакомой по пешаварским дням, не кого иного, как миссис Виккари, чьего мужа недавно перевели в Гуджарат. Удовольствие от встречи было взаимным, и вскоре бунгало Эдит Виккари стало для Аша вторым домом, ибо она по-прежнему оставалась заинтересованным и сочувственным слушателем. В последний раз Аш виделся с ней еще до отступничества Белинды и своего побега из полка за границу в Афганистан, и у него было что рассказать ей.

Что касается работы, тут у Аша возникли трудности в части владения местным наречием. Когда-то давным-давно он научился гуджарати от одного из участников отцовской экспедиции, но с тех пор все забыл, а потому ему пришлось начинать с нуля и, как любому новичку, усиленно заниматься, чтобы овладеть языком. Возможно, то, что в раннем детстве он говорил на нем, помогло Ашу сделать большие успехи, чем он сделал бы в ином случае, – безусловно, товарищи-офицеры, не знавшие его истории (хотя прозвище «Панди» последовало за ним в Ахмадабад), были поражены скоростью, с какой он изучил гуджарати. Впрочем, полковник Помфрет, тридцать лет назад встречавшийся с профессором Хилари Пелам-Мартином, а впоследствии прочитавший по меньшей мере один том из монументального труда профессора «Языки и диалекты Индийского субконтинента», не видел ничего странного в том, что его сын унаследовал лингвистические способности. Полковнику оставалось лишь надеяться, что молодой человек не унаследовал в придачу оригинальных взглядов своего родителя.