Читаем Империя мертвецов полностью

Я безвозвратно разрушил то, что нельзя вернуть к прежнему состоянию. У человека слишком толстые и неуклюжие пальцы, мы не умеем работать по отдельности с каждой клеточкой мозговой структуры. Мы сами упорядоченная масса таких же клеток, которые делятся, развиваются, принимают человеческую форму, наши тела плачут и смеются. Отвечая на внешние стимулы, мы растем, окруженные безусловной родительской любовью, бережем друзей и сами живем под их защитой, ссоримся и миримся, собираемся в группы, выпадаем из коллектива, раз за разом знакомимся с новыми людьми и прощаемся с ними, и наша душа превращается в сложно вышитое полотно, а я сунул в него свои грубые пальцы.

В душу, которую мне не собрать обратно. В изящную структуру, нити которой больше никто не переплетет в нужной последовательности. Она создается раз и навсегда. Из этой необратимости формируется время, а из необратимости времени рождается грех. Если исчезнут грехи, тотчас пропадет и время. Как в мире, в котором живут мертвецы. Мертвецы безгрешны. Они неодушевленные. Вещи неспособны чувствовать течение времени.

Человек, которого любой бы принял за мертвеца. Человек, которого любой бы принял за мертвеца. Человек, которого любой бы принял за мертвеца.

Сколько хватало глаз, по всему проходу ввысь устремлялись снежные башни. Мертвецы копошились, точно муравьи, которые хотят достроить свои муравейники до небес. Сам Господь, должно быть, уже не знает, которую из них ему поразить громом и молниями. По фасадам пробегали черные линии: я видел, что каждую из башен испещряли решетки. Линии сгибались под прямым углом, переплетаясь в сети, и по ним пульсом бежали вспышки света.

Я понял, что эти башни уже готовы. Мертвецы не знают, что такое время, потому даже то, что еще не воплотилось, для них уже существует. То, что строится, уже построено.

– Империя мертвецов, – проронила Адали за моей спиной.

И положила мне на лоб холодную руку.

– Ватсон! Доктор Джон Ватсон!

Этот окрик разрушил мой мимолетный сон, и я почувствовал холодную руку у себя на лбу.

По возвращении из «Осато Кемистри» меня охватил жар и начались частые рвотные позывы – очевидное кишечное расстройство. От стремительной прогрессии обезвоживания я изрядно замарал постель. Тело утратило способность регулировать водный обмен, поэтому влага, которой меня продолжали отпаивать, тут же покидала организм. Эпизоды сна и возвращения в сознание стали отрывочными. Организм бросил все ресурсы на собственное поддержание, а мыслительные процессы перевел в режим максимального энергосбережения. Размышления имеют сравнительно небольшое значение для существования. Сознание, которое отправили в свободное плавание без ограничителей, ударилось в бред, разбилось на несвязные фрагменты и принялось неспешно связывать один за другим отдельные факты, теряя связь между грезой и явью.

Поэтому тонкие холодные пальцы на лбу и показались мне продолжением сна. Когда я приоткрыл глаза, у моего изголовья склонилась изящная дама. Она сняла перчатку и протянула ко мне правую руку.

– Адали… – прошептал я, и собственный голос показался мне далеким, будто чужим. Я видел эту женщину на поле боя в Хайберском проходе, а затем той же ночью – в лагере, и вот теперь она здесь. Я невольно приподнялся в постели, но Адали с неожиданной для ее хрупкого сложения силой надавила холодными пальцами на мои плечи, освободившиеся из-под одеяла.

– Вам пока нельзя вставать. Вы еле выкарабкались.

– А что со мной?..

– Вы заболели холерой.

– Холерой?.. – Я откинулся обратно на подушку. Название болезни несколько раз отразилось эхом в моем спутанном сознании. Ах да! Я же сам поставил себе диагноз. Или про холеру сказал доктор Гирке из Токийского университета? Впрочем, при таких симптомах любые врачи пришли бы к одному выводу.

– Осторожно, вы можете заразиться, – без сил прошелестел я, но Адали ответила:

– Со мной все будет в порядке.

Я узнал потолок над постелью: я находился в собственных покоях в посольстве. Постель вынесли из спальни: видимо, чтобы проще было обо мне заботиться. Повернув голову, я увидел японский столик, заваленный бумажной лавиной, а рядом с ним сидел все с тем же бесстрастным выражением лица Пятница, держа перо наизготовку. Он только и ждал следующей команды. В госпиталь меня, вероятно, не передали, потому что сочли, что справятся с распространением инфекции самостоятельно. Паркс принял в консульстве пациента с холерой либо от большого мужества, либо по незнанию. Но разумеется, он не мог не знать характерной особенности этой хвори. Холера чрезвычайно заразна, однако если изолировать источник зараженной воды и выделения больного и методически проводить дезинфекцию, то от нее легко уберечься.

– Эту часть здания отдали полностью вам. Забыли? – улыбнулась Адали, и я действительно что-то такое припомнил. В памяти воскресла спина Барнаби, который перегородил дорогу персоналу консульства. Хотя, возможно, это тоже часть моего бреда.

– Но откуда? – спросил я, имея в виду, разумеется, внезапное появление Адали.