Читаем Империй. Люструм. Диктатор полностью

Цицерон провел много часов, трудясь над письмом. Много лет спустя, после его смерти, копию этого письма захватили власти вместе с прочей перепиской Цицерона и Цезаря — возможно, на случай, если она противоречит официальному толкованию: дескать, диктатор был гением, а все, кто оказывал ему сопротивление, — глупыми, жадными, неблагодарными, недальновидными и желающими повернуть время вспять. Полагаю, письмо было уничтожено. В любом случае с тех пор я больше о нем не слышал. Однако у меня остались мои записи, охватывающие большую часть тех тридцати шести лет, что я работал на Цицерона, — великое множество непонятных значков; невежественные сыщики, рывшиеся в моих свитках и табличках, наверняка сочли их безобидной тарабарщиной и не тронули. Именно по ним я сумел воссоздать многие беседы, речи и письма, легшие в основу этого жизнеописания, в том числе и его унизительное воззвание к Цезарю, так что в итоге оно не пропало.

Фессалоника

От Марка Цицерона Гаю Цезарю, проконсулу, — привет!

Надеюсь, ты и твое войско в добром здравии.

К несчастью, между нами за последние годы не раз возникало недопонимание, и применительно к одному случаю — если это действительно так — я должен его рассеять. Я никогда не переставал восхищаться такими твоими чертами, как ум, находчивость, любовь к отечеству, энергия и начальственность. Ты по праву занял высокое положение в нашей республике, и я хотел бы увидеть, как твои усилия увенчаются успехом как на поле битвы, так и в государственных советах, — уверен, что это произойдет.

Помнишь, Цезарь, тот день, когда я был консулом и мы обсуждали в сенате, как наказать пятерых предателей, устроивших заговор с целью уничтожить республику и убить меня? Страсти бурлили. В воздухе пахло насилием. Никто не доверял своему соседу. Удивительно, но даже на тебя пало несправедливое подозрение, и, не вмешайся я, цветок твоей славы могли бы срезать прежде, чем он успел бы расцвести. Ты знаешь, что это правда. Поклянись в обратном, если осмелишься.

И вот мы оказались на разных сторонах колеса фортуны, с той разницей, что теперь я немолод, в отличие от тебя тогдашнего, имевшего великолепную будущность. Моя общественная жизнь закончена. Если бы римский народ когда-нибудь проголосовал за мое возвращение из изгнания, я не стал бы искать никакой государственной должности. Я не встал бы во главе какой-либо партии или объединения, особенно тех, которые угрожают твоим интересам, и не добивался бы отмены законов, принятых при твоем консульстве. В то короткое время, что осталось мне на земле, моя жизнь будет посвящена одному: восстановлению состояния моей бедной семьи, поддержке моих друзей в суде и служению, по мере сил, благополучию государства. В этом можешь не сомневаться.

Я посылаю тебе это письмо с моим доверенным письмоводителем Марком Тироном, которого ты, возможно, помнишь. Можешь не сомневаться, что он передаст, сохранив его в тайне, любой ответ, какой ты пожелаешь дать.