Наполеон думал и чувствовал совершенно иначе, он был одержим жаждой войны. Лорду Пальмерстону он послал письмо, где восклицал: «Положение, уготованное мне судьбой, – это война с Россией, война тяжелая и опасная, я рискую в ней, может быть, моей короной, но я принял твердое решение довести дело до конца. Я буду поступать в этих тяжелых обстоятельствах, как поступал всегда, – с настойчивостью, с энергией и не отступлю ни на пядь, даже если это должно стоить мне всех богатств Франции и крови моих подданных».

Прочитав эти полубезумные восклицания, опубликованные во французских и английских газетах (!), Николай Павлович не особенно и удивился. Чего ждать от человека, который всю жизнь лицемерил. Вот и теперь во имя чего и во имя кого «император французов» собирается жертвовать богатствами страны и жизнью французов? Во имя интересов Британии, во имя жалкого тщеславия, жаждущего «сатисфакции» за разгром «непобедимой армии» его дяди Наполеона I?

Вспомнился анекдот, рассказанный послом в Париже П. Д. Киселевым (1800–1869). Парижане шутили: новоиспеченный Император любит молчать, но как только раскроет рот, то сразу же с языка его слетает или ложь, или глупость…

<p>Глава 12. Последний год</p>

Последний год для Императора Николая I оказался самым тяжелым в его жизни. Это время – сплошная череда волнений, переживаний и разочарований. За все предыдущие десятилетия он не испытал столько горечи, сколько довелось пережить в последние месяцы земного бытия. Во время беседы 29 января 1854 года признался Л. В. Дубельту, что «его здоровье не выдержит настоящих тревог и кровавой всеобщей несправедливости».

Казалось, что порой сил больше недостанет, что только безрадостная холодная тьма проступает со всех сторон, но отчаяние душой не овладело. Он – Повелитель Империи – пример, образец и водитель миллионов; он не имеет права проявлять слабость, не может смалодушничать, не может отступить от предначертанного пути. Почти пропал аппетит, приступы бессонницы следовали все чаще и чаще, но духом был бодр. Лишь только молился еще усерднее, наверное, так, как никогда не молился раньше…

Когда началась война с Турцией, Император прекрасно понимал, что западные державы не смирятся «просто так» с ее поражением, что России не простят борьбы за справедливость, которую она являла. Он читал английские и французские газеты и журналы, прекрасно был знаком со злобной враждебной риторикой, направленной и против России, и против него лично, но все равно оставалась надежда, что благородные, джентльменские принципы, здравый смысл наконец возобладают.

Даже тогда, когда осенью 1853 года стало доподлинно известно, что Париж и Лондон начали вести закулисную работу с польскими эмигрантами, стараясь сплотить их, создать некий «волонтерский корпус», чтобы затем через Турцию направить его воевать с Россией, то даже тогда полагал, что это – лишь печальные «эксцессы» политического авантюризма отдельных, разгоряченных политикой голов.

9 февраля 1854 года появился Царский Манифест, где объявлялась и объяснялась позиция России и Русского Царя:

«Мы уже возвестили любезным Нашим верноподданным о причинах несогласий Наших с Оттоманскою Портою[157]. С тех пор, невзирая на открытие военных действий, Мы не переставали искренно желать, как и поныне желаем, прекращения кровопролития. Мы питали даже надежду, что размышление и время убедят турецкое правительство в его заблуждении, порожденном коварными нарушениями, в коих Наши справедливые, на трактатах основанные, требования предъявляемые были как свидетельство на его независимость, скрывающие замыслы на преобладание».

Однако все оказалось напрасно; русским предложениям не верили, политику России интерпретировали самым недоброжелательным образом.

«Тщетны были доселе Наши ожидания. Английское и французское правительства вступились за Турцию, и появление соединенных их флотов у Царьграда послужило вящим поощрением ее упорству. Наконец, обе западные державы, без предварительного объявления войны, ввели флоты в Черное море, провозгласив намерение защищать турок и препятствовать нашим военным судам в свободном плавании для обороны берегов Наших».

Вывод был горек и очевиден: «Итак, против России, сражающейся за Православие, рядом с врагами христианства становятся Англия и Франция! Но Россия не изменит святому своему призванию, и если на пределы ее нападут враги, то Мы готовы встретить их твердостью, завещанной Нам предками».

Однако Россия войны не объявляла, хотя об этом «факте» до сих пор можно прочесть в различных изданиях. Война была объявлена России Англией и Францией.