Читаем Имена мертвых полностью

В бездне, в непроницаемой тьме возникает вибрирующий гул, словно звучит гигантский колокол. Волна воды и звука встряхивает медленно плывущего ко дну Аника, вращает, вскидывает — и буруны выбрасывают его на поверхность, в смятение шквального ветра и шторма, во мрак бури. Отплевывая воду, озираясь, он плывет — и хищно шипящий пенным гребнем свинцово-серый вал обрушивается ему на голову, хоронит вновь, заполняет уши грохотом, а рот — горько-соленой водой.

Но он опять выныривает — и видит, как следующий вал гонит низко сидящее судно. Снасти порваны, паруса треплются клочьями, борта рябят тусклой мелкой чешуей, и темная масса сливающихся силуэтов над фальшбортом колышется в такт качке. До Аника сквозь вой ветра и бурление волн доносятся смутные вопли с корабля — стоны тоски, возгласы ярости, плач и дикое громкое пение.

О, с этим кораблем не разминуться, будь ты хоть на торпедном катере! — это Нагльфар, корабль из ногтей мертвецов. Вот он поворачивает форштевнем на Аника. Он все ближе.

Черная фигура на носу разматывает веревку — бросить конец пловцу, чтоб взобрался на борт и присоединился к плывущим за край света.

«Э-эй! давай! — машет рукой Аник. — Чего ждешь?!.»

Громада Нагльфара неспешно проплывает мимо; вблизи Аник различает лица тех, что на борту, — и желание очутиться среди них на палубе вмиг проходит. Его охватывает ужас. Лучше одному грести сажёнками, как бы не был далек путь, чем в такой компании!..

«Плыви, плыви, неотпетый! — горланит великан, накручивая веревку на локоть. — Держи на запад! Нам с тобой не по дороге!.. Ишь ты, свет ему подай! ты еще с тьмой не расхлебал ся!..»

Хохот и крики страшных пассажиров провожают его, когда он забирает в сторону от судна. Вслед ему швыряют мелочь, тухлые объедки, кирпичи.

«И без вас, сам доберусь», — отфыркивается Аник.

Низкое небо вздувается буграми туч, почти смыкаясь с бурным морем. Солнца нет.

Аник плывет — долго, очень долго.

Он слышит шум прибоя. Волна подбрасывает его, бьет о камни и выкидывает на песок.

«Доплыл», — думает он, распластавшись среди потоков стекающей назад, в море, воды, и впадает в забытье.

* * *

При пробуждении ему зябко, но на нем нет промокшей одежды. Открыв глаза, он видит над собою потолок; приподняв голову, он понимает, что лежит на железной кровати, под простыней.

Когда он садится в постели, простыня сползает вниз, обнажая грудь.

Вот тебе раз. Живой!..

На груди — круглые, втянутые белесоватые рубцы.

«А туда же — стрелки, называется. Мазло позорное!.. Сам верней застрелишься, чем этим доверять. Значит, есть закон — не добивать, если не уложили насмерть залпом! Шикарно!..»

«Что ж, — вздыхает Герц, — пора зайти и познакомиться».

«А может, погодим?» — Клейн осторожен. Предыдущий, 7-й, тоже выглядел удачно воплощенным, а оказался безмозглым бревном и разложился, не прожив и цикла.

«С первого-то захода многие заводятся, — Клейн продолжает сомневаться вслух, — а после что? еле шевелятся, гниют, ума ни на полталера… Или эти душегубы отродясь такие — вместо головы кочан?..»

«Вот и определимся — сохранен ли интеллект».

«Да, и стоит ли ради него электричество жечь… Был ли он, интеллект?.. Вы же читали бумаги — только доказанных за ним девятнадцать жертв, а недоказанных — поди, еще три дюжины в дюнах зарыты. Был склонен к эпатажу и выпендрежу несказуемому. Такой вот человек… Если пойдем сейчас, я молоток возьму. Сзади за пояс засуну».

«Бери сразу топор», — мрачно шутит Герц.

«Топор — не то. Большой, тяжелый, и за поясом заметный…»

«Зато уж как хватишь — одного раза достаточно».

«…и с топором в руках — не беседа. Ну, вы представьте — захожу я с колуном: „Привет, давай поговорим!..“».

«Но и молоток тоже…»

«Надо, профессор. Вспомните 4-го — сразу накинулся, зверюга. Что за людей подбираем, в дом тащим?.. На них грехов, что репьев, вот и не воплощаются как следует. Все они прокляты. И этот не лучше других — волк портовой, сколько человек уложил».

«Клейн, ты воевал и убивал, но воплотился же?»

«Так воевал, а не с дубиной за углом стоял. Я за правое дело сражался, а этот…»

«Что поделать, Клейн — такой нам и нужен».

«И еще жить с ним, — ворчит Клейн, вооружаясь молотком. — Пусть бы отстрелялся — и назад в могилу!..»

Аник встречает их, сидя на койке, опоясанный простыней на манер парео. Если этот склеп — в тюремной больнице, то эти двое, рыжий здоровила и квадратный крепыш, — из персонала. В брюках и легких куртках одинакового голубого цвета.

«Привет лекарям! Классно вы меня заштопали, хоть и не знаю как. И что мне теперь прописали — пожизненное или меньше? Второй-то раз, поди, на стрельбище не поведут?» — Аник веселится.

«Здравствуйте, Бакар. Как вы себя чувствуете?»

«Тут что-то холодно. Где одеяло? И хватит меня в каземате без окон держать, надоело. Я хочу солнышко увидеть — по-моему, это законно. А матери, сестре сказали, что я жив? Я требую свидания».

«Мать, — низкорослый раскрывает папку и глядит в бумаги, — Франсина Бакар, умерла 26 октября 1957 года».

«Че-го?! — вскакивает Аник. — Как — умерла?! какого года?»

«Пятьдесят седьмого, — хмуро повторяет коротышка. — Умерла от сердца».