Читаем Иллюзии. 1968—1978 полностью

Когда я купил две пачки «мимозы» — большие плоские пакеты песочного цвета с небольшими красивыми наклейками, у меня и в мыслях не было делать отпечатки такого формата. Ведь ничего не стоило разрезать огромные листы до нужных, обычных размеров. Мне также повезло, что бумага оказалась фактурная (это в значительной степени усилило эффект) и малоконтрастная. Делая большой отпечаток — во весь лист, — я не навел как следует на резкость объектив увеличителя, изображение оказалось размытым, и неопределенность выражения лица летящего Икара получила теперь новое воплощение, как бы перейдя из содержания в форму, в размытый фон, в иную неясность.

Лист не помещался в ванночке. Приходилось частями погружать его в мылкий, тепловатый раствор. Первое, что я увидел, — плотно закрытые глаза Икара. Скорее всего, глаза возникли на этом маленьком, прямо-таки крошечном лице в результате фотографических наложений. Нечто вроде миража. Лицо Икара казалось спокойным, я бы сказал, мертвенно-спокойным. Глиняная фигурка, которая вполне бы уместилась на ладони взрослого человека, была укреплена наклонно. Взлетая в небо, Икар смотрел вниз, тогда как отпечатанный фрагмент воспринимался более естественно в перевернутом виде. Икар падал. Я видел падающего Икара.

К сорока годам человеку, не сделавшему ничего существенного в науке, пора оставить тщеславные помыслы, с ней связанные. Впрочем, не спешу пока причислять себя к таким неудачникам и, по крайней мере временно, уступаю эту вакансию Максиму Брониславовичу Френовскому, — разумеется, не тому улыбающемуся Максиму Брониславовичу, который на фотографии выглядит столь импозантно, а нынешнему согбенному старичку — тени премьера бывшего теневого правительства.

У меня, слава богу, есть любимое дело — фотография. Я отдаю ему все свободное время и надеюсь когда-нибудь открыть  т у  дверь  э т и м  ключом. Что означают для меня сии слова? Я скорее чувствую, чем понимаю их смысл Во всяком случае, речь идет о чем-то, никак не связанном с внешней стороной жизни. Приход Базанова в мир новых гипотез и представлений через дверь капустинской скульптурной мастерской подсказывает, что и я, возможно, нахожусь на верном пути.

Памятен старый наш разговор с Ваней Капустиным. Он рассказывал, как долго его не признавали, не допускали до выставок.

— Я, видишь ли, очень переживал, а потом разозлился на всех и решил работать для себя. Тогда-то и стал настоящим профессионалом.

К годовщине Витиной смерти решили организовать выставку в Малом актовом зале. Сначала предполагали просто вывесить его фотографии, но я был категорически против. Лучше уж никак, чем так. Представил себе, какое будет у Ларисы лицо, когда она увидит все это жалкое, жухлое, пожелтевшее от времени, разнокалиберное рукоделие, выставленное лишь для того, чтобы отвечающий за мероприятие Крепышев поставил очередную галочку. Так что пересъемку и изготовление фотографий пришлось взять на себя. Другие должны были заняться стендами, стеклами для окантовки и прочим. Написали несколько одинаковых объявлений:

ВЫСТАВКА

ПАМЯТИ ПРОФЕССОРА В. А. БАЗАНОВА

А внизу более мелко:

Открыта ежедневно в Малом актовом зале

(фотографии А. Телешева)

Текст содержал определенную натяжку, ибо не все снимал я. Но, во-первых, в объявлении этого не напишешь, а во-вторых, я действительно работал со всеми фотографиями: переснимал, увеличивал, старался по возможности найти для них интересные композиционные решения.

Пусть те, кто знал и не знал Виктора, увидят странную фотолетопись его жизни, какой бы привлекательной или отталкивающей она ни была, истинный его образ. Так сказать, объективный портрет. Мир ученого и человека.

С воздействием на меня базановской личности не сравнится, пожалуй, даже родительское влияние. Он заражал размашистыми жестами, манерой говорить, рассматривать капустинские скульптуры, чуть наклонив голову, будто полки, на которых они стояли, находились под углом к горизонту. Можно было осуждать его за Ларису, за бесконечную войну с Френовским, порой этот взрослый младенец казался смешным и нелепым, но, сам того не замечая, я двигался, говорил и смеялся почти как он. Привычки, с которыми я старательно, но безуспешно боролся, приобретали силу рефлекса. Базанов словно бы отбирал у меня силы, способности, желание чего-то добиться в жизни, подавлял личность, порабощал и при этом почти не обращал на меня внимания. Где бы мы ни оказывались вместе, я чувствовал себя базановским придатком. Полагаю, что другие примерно так же чувствовали себя с ним. Его недолюбливали, сторонились, считали чужим.

Готовясь к выставке, я не мог не учитывать, что смысл двух фотографий, повешенных рядом, всегда иной, чем если рассматривать их отдельно. Один сюжет неизбежно влияет на восприятие другого, и это влияние носит цепной, непрерывный характер.