Он продолжал ползти. Слышал, как под арабскую тарабарщину сыпятся по склону камни. Обходят. Скиф завыл загнанно сквозь стиснутые зубы. Пропал, пропал.

– Пацаны! – что было сил закричал он, сознание поплыло, и Скиф ясно осознал, что вот теперь все – конец. Он закинул третью гранату куда попало, впустую. Лишь бы жахнуло. Будто отодвигая принятие тяжелого решения – сдохнуть не по приказу.

– Вот тебе, Ленок, ипотека и дом до неба, – прошептал он. – Наемники не умирают…

Всегда знал, что каждый умирает сам по себе, но никогда не понимал, насколько одиноко. Ни планов, ни задач. Квесты кончились. Не переиграть. Перед черной стеной с мешком событий за спиной. Разных – дрянных и не очень. Иногда очень светлых. Однажды стало стремно, что отказал дочери, порывшись в кошельке. Понял, что не сможет больше, чего бы этого ни стоило. Не отказал. А вот и счет. Пафосно, наверное. Но жалко сейчас не себя. Пустое. Скиф сжал гранату. Пули густо брызнули вокруг. Тупо толкнуло в плечо. Он испугался, что граната выкатится из ладони. Суетливо выдернул чеку. Вот бы произнести что-нибудь типа «Это вам за пацанов», но оскалился и протянул тоскливо:

– Эх, бля… – и отпустил скобу.

Больничка

Волга мрачно залюбовался длинной постройкой, над плоской крышей ангара закатывалось солнце. Вырвалось вдруг:

– Достало. На войну хочу.

Чихнул надсадно старый дизель, задохнулся и заревел, перескакивая через такт. Накалился в лампочках желтый свет. Сквозь стену пробивалось ритмичное завывание, с трудом обзываемое песней. Опять.

– Братан, когда обратно?

Волга обернулся, расставаясь со стеной. Смешно. Стоит и лыбится Кирпич. Разведчик обнимал картонную коробку, придерживая коленом днище. Блестящие тушенки просились наружу. Волга обреченно отмахнулся:

– Никогда.

Кивок показал на простреленную стенку овчарни.

– Что с ними цацкаться? – удивился Кирпич. – В расход – всего-то делов!

Волга мяч не принял:

– Кого? Четыреста душ. Козопасы одни. Без слез не взглянешь.

– И что?

– Ты будешь? – разозлился Волга.

– Мне нафига, – рассмеялся Кирпич, – ты теперь за Цербера.

Он перехватил ящик и потопал к уазику, смешно сражаясь с вылупляющейся тушенкой. Волга горько сплюнул, прежде чем толкнуть плечом хлипкую дощатую дверь.

Под сводами рокотал менторский бас:

– В лесу родилась елочка…

Нестройный хор послушно повторил, загон грохнул:

– В лесу она росла… И много-много радостей детишкам принесла…

Иностранный хор сломался. Сначала заржал «руководитель» театра, затем забулькало, заклокотало, засвистело – захохотало по всему объему. Волга подошел к Квадрату.

– Получается?

Глаза Квадрата лукаво загорелись.

– Смотри! – Он достал сигареты и, подняв их над головой, объявил: – Пачка на хату, если командер будет доволен.

– Корошо. Давай-давай.

Квадрат шепнул на ухо Волге: «Всю ночь тренировались», – а затем скомандовал:

– Раз, два, три!

– Слава Одину! – донеслось вразнобой, ломая язык. – Обама – чмо! – Слова ровно отбивались из тощих шеек. – Спецназ – сила, Америка – шармута!

Квадрат заржал и закинул пачку в клетку:

– Держите, голуби слабозадые.

Волга усмехнулся.

– Тебе медведями командовать.

– Да ну их. – Квадрат вытер ладони о карманы. – Смешные, словно дети.

«Цирк» работал вторую неделю, после молниеносного наступления, неожиданного для янки и бармалеев. Организованного сопротивления они оказать не успели, драпали, побросав скотину и уродливых жен. Но те, кто в загоне, сражались. Стойко. Не веря в милосердие белого человека. Клип про кувалду, прорвавшийся в сетях, и орочье оформление нефтеперегонного завода, что рядом с «цитаделью», сделали свое гнилое дело. Но такое количество пленных искренне поразило Комбата. Отряд не армия – своих бы прокормить. Настойчивое предложение поделить трофей с группировкой осталось без внимания. До некоторых пор. Однажды Родина прислала трех прекрасных упырей, форма с иголочки, пронзительный взгляд из балаклавы, вежливый отработанный слог, когда невинная цепочка слов складывается в тугой информативный и неожиданный для жертвы диалог. А старший, Петрович, цинично хохмил. Хор распался. «Маски» работали бойко. Конвейер. Аду заводили в комнату, после нешумной продолжительной беседы раздавалось: уводи! И реже, стеклянным треском – НАШ! Наш, блядь… Этих сбивали в кучу – и под замок. «Массовку» пожирал «Мухабарат»24, угрюмые бородатые здоровяки в канолевой черной форме.

Когда Волга закрыл последнего, Петрович весело обратился к немигающим озлобленным взглядам, что точили его через решетку.

– В правовом государстве живем, – говорил он, натягивая слова на смыслы. – Культура, законность, плюрализм.

– Будто блюете, товарищ, – раздалось из клетки.

Волга хмыкнул. Петрович развеселился:

– Волга, ты не веришь в победу света над заветами тьмы?

– Замысловато.

– Работа такая – замазывать розовый в коричневый. Очевидное превращаю в подозрительное. Веришь? – даже не помню, кто я.

– Петрович, – подсказал Волга.

– Все мы немного Петрович, – согласился офицер.

– Тьфу!

– Не ругайся, Волга.

– Лучше на фронт отпустите, – пробурчал Волга. – А этих заберите.