Читаем Их было три полностью

Она поспешно закрыла дверцу шкафа. Пусть оно висит, пусть сгниёт, истлеет до последней нитки в тёмном шкафу, пропахшем багульником, плесенью, дешёвым одеколоном и тленом. Если бы можно было запереть в шкаф и воспоминания о той, для кого она покупала эту красивую материю, кого баловала сладостями и игрушками и от кого теперь раз в два-три месяца приходит скупое письмо! Маленький, лишь наполовину исписанный торопливым почерком листок бумаги. Без сердечного слова, будто справка из сельсовета. Без радости писалось оно, и без радости получала его Илма…

Неожиданно в тишину дома ворвался звук колокола. Казалось, он гудел здесь, в Межакактах, только где-то вверху, над домом.

Илма сжала губы, лицо её окаменело.

— Разве уже начинается? — удивлённо спросила Гундега.

Губы Илмы еле шевельнулись:

— Они…

— Кто — они?

Илма как-то по-особенному прислушивалась к звуку колокола, напряжённо, точно глухая.

— Кто — они? — снова спросила Гундега и вдруг заметила, что лицо тётки исказилось ненавистью.

— Тётя, что вы?! — изумлённо воскликнула девушка.

Выражение лица Илмы мало-помалу смягчилось, но она всё ещё настороженно прислушивалась. Колокол умолк, уступив место звукам оркестра.

— Закрой окно, Гунит!

Гундега плотно закрыла окно. Звуки стали глуше, но совсем не исчезли. Обе стояли молча.

— Я знаю эту песню! — Голос Гундеги прозвучал в тишине слишком громко. — Мы учили её в школе: «С боевым кличем на устах…»

Илма промолчала. Песня постепенно затихала, потом её совсем не стало слышно, словно она устала пробиваться сквозь толстые каменные стены Межакактов.

Обе ещё долго стояли, занятые каждая своими мыслями, продолжая слушать то, чего уже не было слышно…

4

Кому первому пришла в голову мысль похоронить своих родных прямо в лесу, под трепетной листвой осин? Никто этого не знал. Когда такой вопрос задавали даже самым старым жителям этих мест, они отвечали, что лесное кладбище они помнят с тех пор, как помнят себя, только осины тогда были как будто стройнее да ограда поновей. Сейчас она от времени местами обрушилась, и чья-то заботливая рука засадила пустые места молодыми ёлочками. На месте многих осин остались одни пни, вокруг которых, несмотря на старания ухаживавших за могилами родственников, разрастались и зеленели побеги, заглушая посаженные прямоугольниками и рядами садовые цветы. Молодые осинки оставляли в покое только на старых, забытых могилах. Через несколько десятков лет здесь будут шуметь и трепетать круглыми, похожими на ржавые монеты листочками молодые стройные деревья. И, может быть, нигде так неотвратимо не возникала мысль о смене поколений, о древнем и вечно новом течении времени, о бренности и в то же время нетленности всего земного…

На этом кладбище не видно было памятников — только кресты, да и те деревянные. Всё здесь было таким же простым, как люди, похороненные в этой тощей лесной земле. Зажиточные хозяева Нориешей отвозили своих покойников в другое место, на кладбище Сауи или Дерумов. Там были аккуратно подстриженные живые изгороди, металлические таблички на крестах, и даже памятник, изображающий ангела с поднятым в руке мечом, стоял на могиле какого-то торговца. Там были похоронены и старые Бушманисы, родители мужа Илмы. Странно, что люди делили на имущих и неимущих даже мёртвых, которым уже ничто не принадлежит и всё безразлично…

Лесное кладбище всегда приветливо встречало всякого, кто нуждался в трёх аршинах земли. Здесь никогда не знали ни оград, ни других препятствий, отделявших лютеран от православных, католиков от неверующих; за каменным валом не увидишь могил, где хоронят некрещёных младенцев, самоубийц и всех прочих, умерших неестественной смертью. Здесь одинаково надо всеми шумели летом осины и равно всех осыпали багряно-жёлтым листом осенью.

Уже с самого утра листья, тронутые ночными заморозками, медленно кружились в безветренном воздухе, падали на землю, чтобы потом при первом лёгком порыве ветра роем взлететь вверх…

Дорога, ведущая к кладбищу, была пустынной, если не считать грузовой машины да нескольких жующих сено лошадей. Над осинами плыли звуки духового оркестра.

Вдруг лошади подняли головы. Показался какой-то запоздалый путник. Он не шёл по дороге, а вынырнул неожиданно из кустарника. Незнакомец осторожно, прислушиваясь к шуму своих шагов, подошёл к изгороди, нагнувшись, пролез между ёлочками и остановился.

Человек выпрямился, насколько это позволяли колючие ветки ёлок, и провёл ладонью по подбородку.

Его беловато-серые, коротко остриженные волосы окаймляли блестевшую плешь. Лицо маловыразительное, с мелкими чертами и круглыми мышиными глазками. На вид ему можно было дать и пятьдесят и семьдесят лет. Чёрный костюм, по-видимому, был сшит ещё в те давние времена, когда его владелец был и моложе и стройнее, поэтому он теперь стал тесен под мышками. Сорочка казалась безукоризненно белой лишь издали, вблизи она выглядела поношенной, застиранной и, подобно костюму, слишком узкой.