Читаем Игуана полностью

Он успел сгруппироваться, чуть повернулся к нападавшему юноше боком и направил правую руку ребром ладони наискосок так, чтобы ударить неприятеля по шее под правую скулу. И он достал ребром ладони до шеи вора, но движение запоздало, затухло, прервалось потому, что пуля, выпущенная из "Рэйвена", калибра 6, 35 уже вонзилась ему в ребро.

6, 35, выпушенная с такого расстояния, конечно же сломала ребро старика как лучинку. Но на этом её разрушительное действие и кончилось: дальше, в сердце, она не прошла.

Юноша ещё дважды выстрелил в упор. И только тогда посчитал, что дело сделано.

Старик секунду, другую, все с тем же удивленно-растерянным выражением лица, все так же молча, покачался на прямых ногах и упал. Но не плашмя, не рухнул, а как бы сложился втрое, мягко опустился на пол, причем голова его коснулась ковра практически без стука.

Во время падения халат, синий, стеганый, потертый и державшийся на скрепленном английской булавкой кушаке, расстегнулся, обнажив свежую, должно, с утра поменял - подумал юноша, - нижнюю рубаху. И на рубахе ярко и явственно расплылись три розы - три кроваво-красных пятна, все в районе сердца.

Однако старик остался жив. Все раны оказались не смертельными: первая пулька калибра 6, 35, как уже говорилось выше, сломала ребро, но до сердца не дошла, а ещё две прошли рядом с сердцем, на удачу старика, не разорвав ни одного жизненно важного кровеносного сосуда.

Кровь из ран сочилась, а не била ключом, как неизбежно было бы, пройди одна из пуль сквозь сердце или разорви одна из них артерию.

Юноша на эту, как ему, возможно, показалось, незначительную деталь внимания не обратил, а зря. Это и стало потом для следствия первой зацепочкой. Старик-то выжил. У него был естественный при таких ранениях, особенно после травматического перелома ребра, болевой шок. Из двух ранок с пузырьками медленно текла кровь. Было поражено легкое, мягкие ткани, но ни один жизненно важный орган не пострадал.

Старик лежал, уткнувшись небритой щекой в ковер, и сознание его блуждало где-то далеко.

Возможно, он вспоминал, как брал в 1959 г. банду Витки Травника, и как гонялся по Подмосковью за бандой Славки-Лисы, на редкость вредоносного и коварного бандита. И как ранили его в тех погонях и преследованиях, да не пульками из "бэби-браунинга", а охотничьим жаканом из обреза двустволки, в живот. Боль была такая невыносимая, что, казалось, легче умереть. А он выжил и, когда Слава-Лиса в 1967 году пырнул его в Серпухове финкой в "поддых", тоже было очень больно. Сшивали его часа четыре, - все, что можно, Славка тогда ему в животе порезал. А вот в грудь его ранили первый раз. Тоже больно. Но не так.

А может он вспоминал детство в деревне, как ходили вечерами косить траву километров за десять, собирали в стожки, а уж потом на лодках перевозили из-за реки в деревню. И вот вопрос, что ж так далеко пешком ходили, нет, чтобы сразу перебраться на пойменные заливные луга на лодке, скосить там "ничейную" траву, да и назад. Так дед наказывал. Уходили косить молодые, а старик потом за ними приплывал на лодке. И они при деле, и он. Старики всегда правы. Вот и он стал стариком, и он, значится, прав. Не зря ночью ему Килька Глухарь приснился, что, будто бы ворует он сенцо, то, из их стожка, вот и пошел он глянуть, - правда ль, али сон. И застал... Да только не безобидного деревенского дурачка Фильку, а весьма - хитроумного и ловкого современного молодого человека. Опередил он выстрелом его, старого муровца, что чести ему, полковнику в отставке, конечно, не делает. Но с другой стороны, и его понять можно, - возраст. Еще бы, конечно, пожить нужно. И боль, вот, в груди поменьше стала, а шелохнуться все равно сил нет. Холодно. И спать сильно хочется. А тут и мысли кончились. Впал полковник в бессознательную дрему. Это его и спасло. И дыхания почти не видно, и движений лишних не делает. Успокоился молодой человек в джинсовом костюмчике.

Направился в кабинет, за коллекцией украшений с брильянтами, что, по наводке, хранились в сейфе. Помня при этом, что про портреты иностранных уродцев ему - ну никак забыть нельзя. Просто снять портреты - пара минут, а сколько на сейф уйдет, неизвестно.

Сейф в кабинете был, как ни странно, допотопный, канцелярский, учрежденческий. Видно, сэкономил хозяин, а может, тесть ему из своего учреждения (юноша не знал ведь, что тесть в МУРЕ работал) перед пенсией выпросил. Такой открыть отмычкой, что два пальца окропить...

Юноша достал из большого кармана-сумки на груди сложную отмычку, - с черной эбонитовой ручкой, блестящую, из легированной стали, на кулачковой основе, отмычка была хороша тем, что вставив её в замочную скважину один раз, можно было уже не вынимать и искать нужные повороты, манипулируя самой ручкой.

На то, чтобы найти нужный путь в замысловатой конструкции, у юноши ушло минуты три.

Однако дверца не открывалась.

- С секретом! - одновременно с раздражением, но и с удовлетворением от того, что работа оказалась не слишком простой для его высокой квалификации, заметил сам себе юноша.