Читаем Игроман-С полностью

Как тот базарный зазывала лакей истошно вскрикивал: «Клуб червонных валетов рад приветствовать вас в нашем аду, вход рубль, выход – без штанов в преисподнюю»!

После слова преисподняя лакей непременно икал, набирал в легкие побольше воздуха, готовя себя к тому, чтобы вскоре вновь выпалить дурацкую фразу.

– Да угомонись ты, Кузьмич! Нешто снова тяпнул лишку, – ласково произнес поэт Пушкин, обращаясь лакею, как к старому знакомому.

Солнце русской поэзии и здесь было в зените.

– Ах, Александр Сергеевич, просим-просим! – обратился к поэту Федор Михайлович Достоевский. – Страсть как хотелось бы услышать из ваших уст «Разговор с книгопродавцем». Если вам угодно, конечно.

– Да, дорогой наш, прочтите же! – также обратились к Пушкину домашний учитель Алексей Иванович – герой романа «Игрок» Достоевского, и заморский гость – писатель Эрнест Хемингуэй.

Глубокомысленно молчал в гостиной только пушкинист Юрий Михайлович Лотман, развалившись в глубоком кресле. Вероятно, готовясь выдать самое точное резюме или блистательную трактовку всякого возможного события в этой гостиной, да и просто поучить жизни великих игроков. Естественно, более всего Лотмана волновали поведение и ход мыслей господина Пушкина.

Члены клуба зааплодировали, Пушкин, казалось бы, неохотно поддался на уговоры, но кивнул, затем порывисто вскочил из кресла и начал:

– Наш век – торгаш; в сей век железный

Без денег и свободы нет.

Что слава? – Яркая заплата

На ветхом рубище певца.

Нам нужно злата, злата, злата:

Копите злато до конца!

Предвижу ваше возраженье;

Но вас я знаю, господа:

Вам ваше дорого творенье,

Оно застынет, и тогда

Постыло вам и сочиненье.

Позвольте просто вам сказать:

Не продается вдохновенье,

Но можно рукопись продать.

Пушкин закончил декламировать и все члены клуба, кроме Лотмана, вынырнули из своих кресел: «Браво, Александр Сергеевич, браво-браво!».

Когда восторги утихли, старшина клуба князь Василий Никифорович Темный протер свое пенсне и предложил начать Игру.

– Так во что сегодня будем играть? – оживился Достоевский.

Член Клуба червонных валетов инженер Германн скорчил недовольную гримасу: «С вами играть – все равно, что черту душу продать. Вы немилосердны и жестоки, господа. Особенно вы, да, вы, Александр Сергеевич. Вот скажите мне как на духу: что стоило вам не дать мне передернуться с чертовой пиковой дамой в вашей сумасбродной повести».

– Ну что ж вы, батенька, так осерчали, – холодно заметил поэт. – Ответ очевиден даже ребенку. Вы же не хотели рисковать, вам нужен был верный выигрыш, за то и расплата. Ведь страсть к азартным играм есть самая сильная из страстей, а вы вступаете в нее с немецкими счётами. Так, батенька, у нас в России не пойдет. Ну и бедная Лиза, ведь вы и не думали жениться на сиротке? Не так ли?

– Сначала мне нужно было сколотить состояние, – в глазах Германна вспыхнул огонь одержимости. – А много ли денег оставили вы своим близким, Александр Сергеевич, когда сводили счеты с жизнью через дуэль с Дантесом? А может, вы с вашей-то великой фантазией и повод для собственной дуэли придумали, чтоб избежать долговой ямы, заботясь исключительно о благосостоянии своих потомков? Царь ведь оплатил все ваши долги. Вероятно, потому что настолько государь ценил ваше творчество, или прелести вашей…

– Сударь, вы забываетесь, – Пушкин резко оборвал своего героя Германна. – Еще одно слово, и я убью вас прямо здесь, не дожидаясь секундантов.

За Солнце нашей поэзии резко вступился Федор Михайлович Достоевский – не меньше, чем Луна русской прозы:

– Довольно, господин Германн. Переходить на личности – дурной тон. А что касается беспроигрышной стратегии вашей игры, то поделом вам. Настоящий джентльмен, хоть бы проиграл и все свое состояние, не должен волноваться. Деньги до того должны быть ниже джентльменства, что почти не стоит об них заботиться. А вот методичное накопление капитала, присущее европейцам, особенно протестантам, вещь совершенно аморальная.

– Да не вы ли, Федор Михайлович, писали в своем романе «Игрок»: неизвестно еще, что гаже: русское ли безобразие, или немецкий способ накопления честным трудом? Еще скажите, что не деньги, а красота спасет мир, – ехидно процедил сквозь зубы несчастный герой «Пиковой дамы».

– Напугать до смерти старую графиню, выведать у нее секрет трех карт и подсчитывать затем барыши – это по-вашему немецкий способ накопления честным трудом? Ведь это Игра, черт возьми, а не цех по производству золотых монет, – вскипел Достоевский.

– Да, о чем вы вообще говорите, Федор Михайлович, когда сами же похвалялись придуманной беспроигрышной системой игры в рулетку, а потом продули все, даже деньги любимой женщины, – инженер Германн пер буром, как фашистский танк «Тигр» времен Второй мировой войны на окопы русских.

– Вы что-то путаете, Германн, свою жену на кон я никогда не ставил, – густо покраснел Достоевский и попытался перевести разговор на историю князя Александра Голицына, в 1802 году проигравшего в «Фараон» собственную супругу.

Но тут своего создателя перебил домашний учитель из романа «Игрок» Алексей Иванович.