Читаем Играем Горького полностью

Протасов не был ее любовью. Да, она иногда испытывала к нему материнскую нежность, хоть он и был почти вдвое старше ее. Да, она спала с ним вот уже больше года. Но между ними всегда оставалось какое-то не преодоленное расстояние, какое-то легкое отчуждение, и, может быть, именно из-за этого она так долго не знакомила его со своими друзьями и засветилась с ним только теперь, по необходимости. А впрочем, в их отношениях не было ничего тайного. В разговорах с однокурсниками он присутствовал как "мой друг", и все усвоили, что у нее есть какой-то постоянный мужчина. Она ходила с ним на светские тусовки - на презентации, приемы, юбилеи. На Новый год ездила даже во Францию, где они неделю гостили в Нормандии в имении одного бывшего московского андеграундного художника, теперь широко признанного на Западе (Протасов был его доверенным в России). Да, она принимала от Протасова подарки и иногда сама, зная, что это не обременит его бюджет, просила подарить ей то платье, то туфли. У них были вполне товарищеские, доверительные отношения... "Мне с тобой хорошо", - говорила она ему. "Крошка сын к отцу пришел... Что такое хорошо? В постели хорошо?" "И в постели тоже хорошо". - Она кончиками пальцев дотрагивалась до его губ, предостерегая от намерения развивать тему.

Но это не было любовью. Так, удобное сосуществование. А настоящая любовь была пять лет назад, когда она только-только окончила школу и ее сразу приняли в труппу областного театра драмы (мама посодействовала; мама была когда-то любовницей директора, человека влиятельного и властного, и он до сих пор сохранил к ней добрые чувства). И тут как раз приехал из столицы хромой Магорецкий, в то время вошедший в моду режиссер - ставить модную тогда "Чайку". (По всей России театры вдруг начали ставить "Чайку". "Время пришло вспомнить, с чего начался современный театр", - с умным видом объясняли по телевизору театральные обозреватели, склонные любому проявлению общественного интереса придавать эпохальное значение.)

В небывало жаркий сентябрьский день собрали труппу - не всех, а два состава для спектакля. Магорецкий и директор сидели за режиссерским столиком. Телка и еще несколько молодых актеров пришли просто так, поглазеть на знаменитость. "Вот живая Нина Заречная", - тихо сказал Магорецкий директору, глядя, как Телка, высокая стройная красавица, юная "мисс театр", с длинной шеей и с пучком вьющихся светлых волос, подобранных и заколотых на затылке, в скромном, ниже колена сереньком платьице прошла вдоль белой стены в задние ряды, как вздрогнула от громкого скрипа откидного кресла, как села и, склонившись к соседу, стала что-то тихо говорить ему. Директор испугался. Шепотом, но решительно возразил: совсем зеленая, ничего не умеет; и, если снять с роли любую из двух назначенных героинь, это вызовет скандал в коллективе. И тогда Магорецкий, остановив Телку по окончании собрания, предложил ей свободно приходить на репетиции и исподволь присматриваться к роли, обещая, что найдет время послушать ее и позаниматься с ней.

Теперь трудно сказать, что из всего этого могло бы получиться. Может, она и сыграла бы Заречную. Но, увы, она влюбилась в старого (за сорок!), хромого, похожего на черную обезьяну, на горбатого Паганини, грызущего ногти, грубо орущего на актеров Магорецкого ("Все глухие! Чехова играем! Играем Че-хо-ва! А вы тащите сюда коммунальную квартиру!"). Она, девчонка, безнадежно влюбилась в великого Магорецкого, в режиссера с мировой славой и это была болезнь. Она думала о нем постоянно, на улице ей казалось, что он идет где-то впереди, и она почти бежала, чтобы догнать его, и, не найдя на перекрестке, не знала, в какую сторону идти дальше; во сне она без робости ласкала его и с восторгом принимала его ласки, и понятно, что днем, когда приходила на репетицию и видела его воочию, совершенно переставала соображать и теряла ориентацию. Он обычно не обращал на нее внимания, но однажды вдруг указал пальцем: "Идите, попробуйте". Надо было сыграть мизансцену и дать реплику Заречной, что-то вроде: "Он скучает без человека", - однако она не была способна следить за ходом репетиции и, не осознавая, с чем именно он к ней обращается, смотрела в лицо ему бессмысленным взглядом. Последовала неловкая пауза. "Она сама скучает без человека", - пошутил кто-то из хамоватых актеров. "Ау, милая, вы где?" вдруг расслабившись, засмеялся Магорецкий и дотронулся до ее руки. Она так и не поняла, что происходит, но от его прикосновения вдруг вспотела так, что платье прилипло к телу, густо покраснела - и выскочила из зала...