Читаем Игра вслепую полностью

Признаюсь, я сижу дома с детьми без особого удовольствия. Нет, в общем-то, я сама выбрала эту роль. До рождения детей я работала федеральным защитником, представляя в суде преступников, которые не могли оплатить услуги адвоката. Специализировалась на грабителях банков и наркоторговцах, но с готовностью бралась и за конторские преступления, и даже за то странное нападение на смотрителя Национального парка. Я не могла себе представить, что уйду с работы. Планировала трехмесячный декретный отпуск, воображая, что потом сброшу ребенка на Питера, а сама буду радостно продолжать работать по двенадцать часов в сутки. Я даже так и сделала после рождения Руби. Когда ей исполнилось четыре месяца, я вернулась на работу. С инструментом для сцеживания молока в одной руке и кейсом в другой. Еще через десять месяцев я вернулась домой. Не могла выносить долгие разлуки с дочерью.

А когда я поняла, что сидеть целый день дома не многим лучше, чем с утра до ночи работать, то уже ждала Исаака. И моя карьера покатилась под откос. Последние два года прошли как-то смутно. Вспоминается только дело с автобазой и бесконечная стирка детского белья. Еще расследование случайного убийства.

Я припарковалась на стоянке перед спортзалом. На последний день рождения Питер подарил мне абонемент в роскошный голливудский фитнесс-клуб. Я решила расценить подарок не в качестве пассивно-агрессивного комментария о размерах моего зада, а скорее как чистосердечное желание видеть меня здоровой и красивой, и отлично проводила там время, вопреки своей ненависти ко всяческим занятиям спортом. Все-таки очень приятно, когда у тебя есть личный тренер, который печется о тебе и столь искренне интересуется, что ты ешь и сколько занимаешься. Как и большинство моих подруг, я уверена, что все на свете озабочены моим неврозом – подсчетом калорий и одержимостью внешним видом. Я вбежала в зал, готовая сознаться Бобби Капу в страшном проступке – вчера я съела четыре гёрлскаутских печенюшки и полфунта диетических ирисок.

Вместо привычной компании уже почти родных, одетых в яркие обтягивающие костюмы голливудских знаменитостей, которые занимались на тренажерах и поднимали тяжести, я увидела пустой зал. Не слышно ободряющих криков тренеров, исчезли прекрасно сложенные, идеально накрашенные восходящие звезды со своими скрипами и стонами. Тренажеры одиноко поблескивали в лучах солнца. В комнате повисла звенящая тишина, от которой стало совсем жутко, – раньше меня всегда встречали громкие ритмы старого диско.

Через несколько минут я обнаружила обитателей этой шикарной тренировочной студии. Они собрались за раздевалками, у бара с соками. Тренеры громко рыдали, сверкая дельтовидными мышцами, тщательно намазанными увлажняющим кремом; из-под обтягивающих коротких маек, доходящих только до ребер, выглядывали кубики пресса. Клиенты, стараясь не испортить макияж, промокали глаза бумажными платочками. Владелец зала, Лоренс, огромный вьетнамец-бодибилдер, простер ко мне руки и прижал к потной груди.

– Дорогая моя, бедная, ты ведь ничего не знаешь? Ты пришла сюда к нему, и даже не знаешь, – прорыдал он.

– Лоренс, успокойся. Расскажи, что случилось, – сказала я, пытаясь высвободиться из влажных объятий. Кольцо в соске упиралось мне в щеку.

– Бобби умер. Его нашли сегодня утром в машине. Он застрелился.

Я охнула и невольно прижалась к Лоренсу.

– Что? Да что ты говоришь?

– Только что звонила Бетси. Бобби прошлой ночью не вернулся домой, и она позвонила в полицию. Его машину нашли на Тихоокеанском Прибрежном шоссе, к северу от Санта-Моники. В ней был Бобби. Мертвый. Он выстрелил себе в голову.

Я усадила Лоренса на стул и спросила:

– А Бетси как?

– Ужасно, конечно. Господи, я этого не вынесу, просто не вынесу, – запричитал Лоренс, пряча лицо в ладони.

– Ради бога, Лоренс, перестань плакать. Не тебе же он был мужем, лапуля. – Это сказал Джамал Уотсон, другой тренер. Я обернулась. Как всегда, он был в ярко-розовом. Короткие шорты обтягивали его загорелые мускулистые ноги, а майка заканчивалась на добрых пятнадцать сантиметров выше пупка. Он взглянул на меня и немного смущенно произнес:

– Я хотел сказать, что тоже дружил с Бобби. А Лоренс ведет себя так, будто это только его утрата, а не общее горе.

Я снова повернулась к плачущему хозяину зала.

– Лоренс, дорогой, тебе плохо. Лучше закрыть зал сегодня. – Тут другие тренеры и клиенты запротестовали. Им было грустно, конечно, но не настолько, чтобы пожертвовать утренним качанием пресса и подниманием ног.

– Нет, нет. – Лоренс вздохнул и поднялся со стула. – Шоу должно продолжаться. Все работаем. Работаем. Бобби хотел бы именно этого. – Он жестом пригласил всех в зал и повернулся ко мне. – Хочешь, я переведу тебя к другому? Кажется, у Лазетто есть свободное время.

– Нет, нет, не надо. Может быть, потом. Дашь мне телефон Бетси? Хочу узнать, не нужна ли ей помощь или дружеское плечо, чтобы поплакаться.