– На берегах Параны, одним словом. Очень умные, любознательные, страшно информированные. Гораздо более, чем мы. И в итальянской литературе разбираетесь, например, и в английской. А уж испанский «золотой век» или французская литература – просто с языка у вас не сходят. Таким был и Орасио, с первого взгляда видно. И удивительно, как он изменился за такое короткое время. Огрубел, достаточно взглянуть на него. Еще не совсем грубый, но к этому идет.

– Зачем зря говорить, – проворчала Мага.

– Поймите меня правильно, я хочу сказать, что он ищет черный свет, ключ и начинает понимать, что все это надо искать не в библиотеках. А по сути дела, вы научили его этому, и он уходит именно потому, что никогда не сможет вам этого простить.

– Орасио не поэтому уходит.

– Ну, есть еще и некое лицо. Он сам не знает, почему он уходит, и вы не можете знать, что является причиной его ухода, разве что решитесь поверить мне.

– Не поверю, – сказала Мага, соскальзывая со стула и укладываясь на полу. – Я вообще ничего не понимаю. А про Полу – не надо. Я не желаю говорить про Полу.

– Тогда смотрите, что нарисуется в темноте, – мягко сказал Грегоровиус. – Разумеется, мы можем говорить и о чем-нибудь другом. Вы знаете, что индейцы племени чероки все время требовали у миссионеров ножниц и в результате собрали такую коллекцию, что теперь эта группа населения на земном шаре имеет, можно сказать, самое большое количество ножниц на душу населения? Я прочитал об этом в статье Альфреда Метро. Мир полон необычайных вещей.

– А почему все-таки Париж – огромная метафора?

– Когда я был еще ребенком, – сказал Грегоровиус, – няньки занимались любовью с уланами, расквартированными в районе Востока. И чтобы я не мешал их утехам, меня пускали играть в огромный салон, весь в коврах и гобеленах, которые привели бы в восхищение и Мальте Лауридса Бригге. На одном ковре был изображен план города Офир таким, каким он дошел до Запада в сказках. Стоя на четвереньках, я носом или руками толкал желтый шар по течению реки Шан-Тен, через городские стены, которые охраняли чернокожие воины, вооруженные копьями, и, преодолев множество опасностей, не раз ударившись головою о ножки стола из каобы, который стоял в центре ковра, я добирался до покоев царицы Савской и, точно гусеница, засыпал на изображении столовой. Да, Париж – метафора. А теперь и вы, мне думается, брошены на ковре. Что за рисунок на этом ковре? Ах, украденное детство, а что же еще, что же еще! Я двадцать раз бывал в этой комнате и совершенно не способен вспомнить рисунка на этом ковре…

– Он так замызган, что рисунка почти не осталось, – сказала Мага. – Кажется, на нем два павлина целуются клювами. И выглядит это довольно неприлично.

Они замолчали, слушая шаги на лестнице: кто-то поднимался вверх.

(—109)

27

– Ax, Пола, – сказала Мага. – Я о ней знаю больше, чем Орасио.

– При том, что вы ее никогда не видели?

– Видела, да еще как, – сказала Мага нетерпеливо. – Орасио приносил ее сюда в волосах, на пальто, дрожал тут от нее, смывал ее с себя.

– Этьен и Вонг рассказывали мне об этой женщине, – сказал Грегоровиус. – Они видели их как-то вместе, на террасе кафе, в Сен-Клу. Одним звездам ведомо, что им всем надо было в Сен-Клу, но так случилось. Они говорят, Орасио смотрел на нее завороженно, как на муравейник. Вонг потом воспользовался и построил на этом очередную свою сложную теорию о сексуальном насыщении; по его мнению, продвигаться в познании можно было бы все дальше и дальше, если бы в каждый отдельный момент удавалось сохранить такой коэффициент любви (это его слова, вы уж простите меня за эту китайскую грамоту), при котором бы дух резко выкристаллизовывался в иное измерение, переносился бы в сюрреальность. Вы верите в это, Лусиа?

– Мне кажется, все мы ищем что-то в этом роде, но почти всегда обманываемся или нас обманывают. Париж – это огромная любовь вслепую, мы все гибельно влюблены, но все тонем в чем-то зеленом, в каком-то мху, что ли, не знаю. И в Монтевидео – то же самое, там тоже нельзя было любить по-настоящему, не успеешь влюбиться, как сразу же начинается что-то странное, какие-то истории с простынями, с волосами, а у женщин – еще множество другого, Осип, аборты, например. И конец.

– Любовь, сексуальная жизнь. Мы говорим об одном и том же?

– Конечно, – сказала Мага. – Если говорим о любви, значит, говорим и о сексуальной жизни. А наоборот – не обязательно. Но мне кажется, что сексуальная жизнь и секс – не одно и то же.

– Хватит теорий, – неожиданно сказал Осип. – Все эти дихотомии, все эти синкретизмы… По-видимому, Орасио искал у Полы то, чего вы ему не давали. Скажем так, переходя на практические рельсы.

– Орасио всегда ищет кучу всякого, – сказала Мага. – Он устает от меня, потому что я не умею думать, вот и все. А Пола, наверное, думает все время, без остановки.

– Бедна та любовь, что питается мыслью, – процитировал Осип.