Читаем Игра в кино полностью

Сценарий, который я послал ему для перевода через три месяца, состоял из ста страниц – что-то около 50 000 слов. А перевод сценария, который я через год, да и то с помощью адвоката, вытребовал из архива студии «Юниверсал», насчитывал в два с лишним раза больше! То есть, накручивая десятицентовый счетчик, мой милый друг, маму которого я выручал из нищеты в Москве, этот самый Яша растянул мой сценарий больше чем вдвое, и делал он это так. Там, где у меня герой говорил, к примеру: «Пошел вон!» – в его переводе это выглядело: «Я вас убедительно прошу: выйдите, пожалуйста, из моего кабинета, иначе я буду вынужден позвать милицию». Но и это не все! Буквально из каждого эпизода Яша старательно выбросил кульминацию – те несколько строк, ради которых выстраивается завязка эпизода и после которых выстреливает развязка. Именно этих ключевых строк не было в каждом эпизоде, в каждой сцене! И когда я увидел это, я понял, почему Геллер, который раньше подходил к телефону в любое время, когда бы я ему ни позвонил, вдруг – едва Яша отдал ему свой перевод – оказался для меня совершенно недоступен! Когда бы я ни позвонил, секретарша говорила холодно: «Он на съемках! Он в отъезде!» и даже: «Он в Египте!»

Заработав на этом переводе свои десять или не знаю сколько тысяч долларов, мой друг Яша одновременно убил и второго зайца – выбросил меня из Голливуда!

Я позвонил Яше и сказал:

– Старик, ты знаешь, что за это убивают?

– Пошел в жопу, бездарь! – сказал мне мой старый друг. – Ты написал бездарный сценарий, который даже я не мог спасти! Тебе нечего делать в Голливуде! Я буду делать кино в Голливуде, а ты умрешь в безвестности!

Не скрою, я несколько ночей обдумывал планы мести этому мерзавцу. В этих планах я садился в самолет, летел в Лос-Анджелес и расстреливал там Яшу в упор из автомата Калашникова. Или топил его в канализационном люке. Или разбивал его голову его же ядовитой пишущей машинкой.

Но не зря именно в таких случаях японцы говорят: «Расслабься, сядь и подожди, пока мимо тебя пронесут труп твоего врага». Я никуда, конечно, не полетел и не поехал, я сел писать следующий роман.

А Яша, который когда-то спал по ночам в ванной своей фиктивной московской жены, а утром бежал к своей разведенной, но эффектной жене, с 1974 года и по сию пору живет в Лос-Анджелесе на иждивении все этой жены и никакого «кина», конечно, не делает – ни в Голливуде, ни рядом с ним.

Вы хотите резюме? Вывод? Нравоучение? Пожалуйста! Примерно в одно время со мной в Америку приехало еще несколько бывших советских кинематографистов: Слава Цукерман, Михаил Богин, Борис Фрумин, Юра Нейман, Генрих Габай, тот же Яша, еще кто-то. Но в то время, когда вся кинематографическая Америка говорила о захвате Голливуда «венгерской мафией», мы старались попасть в американский кинематограф только в одиночку. И не попал никто.

23 мая 1996 года в Москве, в вестибюле Центрального дома кино, оркестр играл мелодии песен «Тополя, тополя…» и «Я спросил у тополя…», вдоль стен расположились выставки зарубежных изданий моих книг, а также российских – пиратских и легальных. Это по случаю презентации издательством «АСТ» семитомного собрания сочинений вашего покорного слуги я отчитывался перед московской публикой за семнадцать лет, проведенных в эмиграции.

Вечер открылся приветом из прошлого – десятиминутным бапслеем из моих фильмов, в который вошли самые памятные сцены с участием Баниониса, Печерниковой, Соломина, Ивашова, Кононова, Прохоренко, Чеханкова, Ланового, Нееловой, Жданько, Караченцова, Евдокии и Любы Германовых и других кинозвезд. Затем актриса театра «Шолом» Марина Голуб сыграла сцену из спектакля «Четыре чемодана в Шереметьево-2», поставленного по роману «Любожид». После чего Юлий Гусман, директор Дома кино и знаменитый, как говорят в США, «телеперсоналити», поведал залу об интимных деталях нашей с ним биографии – о том, что мы оба бакинцы и даже жили на одной улице. И наконец, «железным голосом» диспетчера Шереметьевского аэровокзала радио объявило:

– Объявляется посадка в самолет, следующий рейсом 220 Москва – Вена! Пассажиров просят пройти на посадку…

И – Гусман выпустил меня на сцену. За несколько дней до этого он уговаривал меня позвать на этот бенефис моих друзей-актеров, чтобы они раскрасили вечер своими скетчами, песнями и конферансом. Но я не согласился. «Это мой вечер, – сказал я самонадеянно, – и я буду на сцене один». «Весь вечер? – ужаснулся Юлик. – Ты с ума сошел! Ты не знаешь этот зал! Это же киношники – самые жуткие зрители! Их не проймешь ничем! Даже Жванецкий не смог удержать их в зале весь вечер!» «Юлик, – повторил я упрямо. – Ты дал мне на вечер этот зал, и это будет мой вечер. Точка».

Но теперь, когда я оказался один на один с огромным, на 1200 мест, залом и со всех мест на меня свысока смотрели глаза привередливых московских кинозрителей, – тут даже моя отстоявшаяся в эмиграции российско-еврейская наглость и приобретенная за рубежом американская самоуверенность покинули меня. Я сказал: