Поигрывая мечом, Вышеслав принялся описывать круги вокруг пленника, что-то выговаривая ему по-половецки. Тот не отвечал, лишь следил за сверкающим мечом. Однако не уследил. Лезвие меча, свистнув в воздухе, отсекло ему ухо и поранило плечо. Степняк вскрикнул от боли и схватился рукой за рану. В следующий миг Вышеслав отсёк ему руку по локоть, которая отлетела прямо под ноги дружинникам. Степняк опять вскрикнул. Сделав обманное движение, Вышеслав с выдохом отрубил у пленника кисть другой руки и следующим ударом отхватил второе ухо.

Пленник стонал и корчился от боли. Он истекал кровью, оставшись без носа и ушей. Он старался как-то защищаться обрубками рук. Вскоре степняк лишился и обеих ног, изгибаясь обезображенным телом в луже собственной крови. И только тогда Вышеслав обезглавил несчастного.

Дружинники расходились, восхищаясь силой и точностью ударов, показанных Вышеславом. Но были среди них и те, кому не понравилась такая жестокость, однако они не осмеливались высказываться вслух, видя, как сильно изменился воевода после смерти Гориславы.

Другой пленник после увиденного выложил Вышеславу всё, что знал.

Оказывается, в набег отправились все донские ханы и ещё некоторые из лукоморских.

«Хан Кончак и хан Тоглый с братом Бокмишем ушли к Переяславлю, – сказал пленник. – Хан Гза с сыном, а также ханы Елдечук, Чилбук, Тулунбай и Копти намерены разорить всё Посемье. Войска у ханов больше двадцати тысяч».

<p>Глава девятнадцатая. Сон Святослава</p>

А тем временем в Чернигове…

В белокаменном покое, где от пламени светильников казалось ещё просторнее, сидели за столом двое: великий князь Святослав Всеволодович и его брат Ярослав.

Говорил киевский князь, не скрывая возмущения:

– Я-то думал, к чему это мне намедни снится, будто с вечера одевают меня чёрным покрывалом и кладут на кровать ногами к выходу. Тут же пируют бояре мои, причём соль в вино мешают и чаши до рта не доносят. А потом набежали плакальщицы да челядинцы и начали из колчанов половецких крупный жемчуг на грудь мне сыпать.

Вот к чему сон-то мой вещий! Я со двора, а беда на двор.

Стоило мне отправиться в Верхние земли за полками новгородскими, как братья мои по роду и крови без меня поход на поганых затеяли. Сами сгинули да ещё и ворота на Русь поганым отворили. Ну что за наказанье! Какой бес в головы-то им стучал! Ведь чувствовал я, затевает Игорь что-то, но никак не думал, что у него хватит смелости к морю путь пробивать. И ты туда же, недоумок! – Святослав наградил брата презрительным взглядом. – Козни за моей спиной строишь! С твоего же ведома Ольстин ходил в поход вместе с северскими князьями. Как он только живым вернулся, не пойму.

– Каюсь, брат, – сокрушённо молвил Ярослав. – Не ведал я, что Игорь в такую даль заберётся и со всей Степью Половецкой биться отважится. Жаден Игорь до славы, вот и поплатился! Я-то думал, что он ближние кочевья поганские пощиплет – и назад. С таким наказом и ковуев ему дал. Из тех ковуев никто обратно не воротился. – Ярослав тяжело вздохнул и перекрестился. – Ольстин всего с десятком воинов сумел ускользнуть, когда уж все полки Игоревы полегли. Сказывал Ольстин, день и ночь наши бились, не столько от ран, сколько от жажды изнемогли. А к реке было не пробиться…

– Твой Ольстин соврёт – недорого возьмёт, – сердито проговорил Святослав. – Небось удрал из сечи, как заяц, а теперь про подвиги свои языком чешет. Будто я не знаю, какой из него воин! Такой же, как из тебя!

Ярослав обиделся:

– То, что я с Игорем не пошёл, о моём благоразумии говорит, а не о трусости. Вспомни, брат, в битве у Орели-реки мои полки рядом с твоими стояли и не побежали, хотя половцев против нас было великое множество!

– Потому и не побежали, что некуда было, – усмехнулся Святослав, – сбоку болото, а за спиной река.

– Стало быть, не доверяешь мне, – досадливо проговорил Ярослав.

– Не доверяю, – Святослав повысил голос, – ибо лжёшь мне в глаза и не краснеешь. Сидя в Чернигове, ты должен спину мне прикрывать, а ты яму роешь! Почто не упредил меня о затее Игоревой? Почто сам не вразумил его? Впрочем, от тебя разумного слова вовек не дождёшься! Я не удивлюсь, коль выяснится, что Игорь не токмо с твоего ведома к Лукоморью отправился, но и по твоему повелению.

Ярослав заёрзал на стуле.

– Тебе бы токмо оболгать меня! Оболгать и унизить! Дал же Господь брата!

– Ольстин когда к тебе вернулся с плохими вестями, в конце мая? – спросил Святослав, пристально глядя на Ярослава. – Я с войском тогда в Смоленске был, но ты не упредил меня. Мне обо всём случившемся верные люди поведали уже в Любече, три недели спустя. Ни ты, ни Ольстин не посылали своих людей в Путивль иль в Новгород-Северский, чтобы разузнать: может, и спасся кто-то из войска Игорева. Не один Ольстин такой счастливчик.

Ты, брат мой, не навестил жену Игоря и сыновей его, не утешил их. Не пригласил в гости жену Всеволода и мать Святослава Ольговича. Ты не сделал этого, поскольку вместе с Игорем затевал это дело и часть вины за случившееся поражение на тебе лежит.