Читаем Иерусалим полностью

английской картавостью «Синего якоря», куда он ступает с Мелового переулка и яркого, иссушающего глотку воздуха: утро Дня подарков. Обметая корку снега с башмаков на кокосовую циновку с щетиной, инкрустированной талой росой, молодой повеса чувствует себя героически, мифически, хотя и сам бы не смог точно ткнуть обмороженным пальцем, почему. Зимний блеск снаружи отвешивается через тюль и растворяется сывороткой, по которой кляксами сепии и синевы перекатывается сигаретный смрад. Сгрудившись по трое и четверо за столами – начищенными островами, плывущими в чаду пивного дыхания и табака, – взрослые истуканы острова Пасхи довольно таращатся на стаканы, на молчание, перемежающее отмеренную капель баек. Дети же в бездыханной радости от времени года возбужденно вьются у коленей родителей приливными течениями, заносятся конвекцией в другие залы или на мощеный задний двор, глазированный и скользкий от мороженой мочи. Снежок скидывает пальто и клетчатый шарф, чтобы водрузить на черную железную крому вешалки у входной двери паба, к ним же присоединяется плоская кепка, когда он вспоминает, что надевал ее с утра. Перепад температур между помещением и Меловым переулком извне поджарил покалывающие уши, как полоски бекона, а завершенный путь по зимней дороге от Ламбета, что принес его сюда, теперь остался позади королевским шлейфом горностаевых обстоятельств. Хотя на поверхности он прибыл проведать оставшихся без работы кузенов-сапожников в одной из ударенных деревень, сам Снежок знает, что никогда не доберется туда без случайной и уже скорой помехи путешествию, и это свидание и является истинной причиной, почему он возрождает циркуляцию рук в «Синем якоре», истинной причиной его странствия: ненарочная гавань за считаные минуты станет задником, на чьем фоне он впервые опустит глаза на женщину, которой быть ему женой. В эту самую секунду на этом самом месте уже миллиард раз Снежок стоял и потирал ладони, словно желая разжечь огонь, бесконечно сбивал одни и те же снежные слепки отпечатков на один и тот же шершавый половик. Каждая деталь, каждое волокно мгновения так идеальны и бессмертны, что Снежок боится, как бы оно не развалилось под собственным яростным напором, собственным священным гнетом на бутылочные пробки и смысл. Он пытается – не впервые – охарактеризовать уникальный и неуловимый вкус утра, облечь в слова атмосферу столь хрупкую и быстротечную, что даже от речи она лопается как пузырь. В беседах чувствуется приглушенная соборная мягкость, они каким-то образом бормочут на волне оседающего талькового света, пока эти два явления не становится практически невозможным отделить друг от друга. Раздутые ноздри Снежка зачерпывают беглый и уникальный вкус, бульон из хмеля и завитков дыма, словно стружек сладкого кокоса; разбавленное воспоминание о розах, окутывающее женщин, – одухотворенная видимость запаха, недавно освеженная. Здесь в холодный и сияющий день кроется сонное удовлетворение, на дозаторах, на давно забытом и молчаливом пианино лежит умиротворенная нега, как одеяло, обволакивает ниспадающими складками сидящие семьи вместе с каким-то послесвечением, что приходит вслед за первой кружечкой, когда с рождественскими тяготами и стрессом выступления перед другими людьми покончено, можно больше не бояться кого-то разочаровать. Просыпанные сосновые иголки, блестяще-изумрудные в серых носках детей. Очаровательная жадность и потворство капризам в вязкой смеси с покоем благодаря временной вере в Мессию, и никакой работы. Самое элегантное качество – кажущаяся скоротечность и зримая бренность паузы: ощущение, что скоро пастушки и бесполые создания с лебедиными крылышками и золотыми трубами выцветут из-за январского солнца до пятен пустоты на белой открытке вскоре после того, как раскрашенные славильщики с фалдами уйдут за падающий снег обратно в дружелюбное и кристально прозрачное десятилетие, где никто никогда не жил. Скорость и ярость мира кажутся приостановленными и вызывают мысль: если каторжные требования мира можно отложить сейчас, почему бы не потянуть подольше? Он почти чувствует осадок момента – мутную сиену, взбаламученную с пола у штанин, – когда бредет к бару, чтобы упереться локтями в дерево, втиснуть плечи среди слепых спин и выпалить свой заказ – пинту лучшего. Владелец громоздко разворачивается от кассы, чтобы оглядеть Снежка с раздраженной улыбкой, и в его лице сквозит что-то более знакомое, производящее более яркое впечатление, чем в остальных лицах на обозрении в этом заведении – хотя все они без исключения таят сходство с не раз виденными кружками-тоби. Заглядывая в линзу телескопного времени, Снежок понимает, что бледные глаза и резиновые подбородки кабатчика узнаваемы благодаря всем будущим встречам: трактирщик заключен в предпамяти. Не успевает еще сформулироваться в снежном шарике сознания слово «тесть», как из-за угла стойки выходит она, врывается в его историю со всплеском зеленой юбки и какой-то ремаркой походя о том, что пора сменить одну из бочек. Да, конечно, изумрудное платье и жирный фальшивый жемчуг на шее, нанизанный на серую нитку, – все это захлестывает потоком любви, эта женщина, которую он никогда не видел, но которой через пару минут, когда она скажет, что ее зовут Луиза, он ответит: «Я знаю». Но не добавит, что в шести сотнях лет отсюда он с ее покойной внучкой