Читаем Иерусалим полностью

Через улицу на Симонс-уок – на одной из современных террас, которые присели под высотными зданиями, – открывается дверь, и появляется толстый мужик с бритой головой и глазами, в которых стоит интернет-порно. Он без эмоций и интереса смотрит на Альму и довольно бесцеремонно жмет кнопку Delete в списке людей на подрочить, а потом убредает по дорожке – наверняка за чипсами с рыбой на улицу Святого Андрея. Какое-то внимание Альма уделяет «карманному парку» через дорогу, обсаженному деревьями, – одному из немногих действительно приятных добавлений к району. У нее есть знакомая художница по имени Клэр, которая живет здесь, в многоквартирниках Банной улицы, и старательно прибирает и выпалывает зеленый пятачок. Клэр написала прочувствованную карикатуру на свой несчастный акр, где на него со всех сторон надвигаются плотоядные высотки, и подарила ее Альме, не желая слышать никаких возражений, когда та влюбилась в рисунок, – при этом отказавшись от денег и до глубины души смутив знаменитость-нувориша, которая теперь навсегда в долгу у коллеги-художницы. Клэр смелая, милая и немного биполярная. Альма улыбается при одной мысли о ней – с псилоцибиновым грибом, татуировкой «Магия» на одном предплечье и «Отъебись» – на другом. С такими девизами, по мнению Альмы, не страшно идти по жизни.

Она рассматривает переоформленные массы Клэрмонт-корта и Бомонт-корта – башни НЬЮЛАЙФ, увлеченные своей двойной пенетрацией неба. Где-то дней десять назад, отлично зная, что эта реновация – всеми презираемое надувательство, управа попыталась провести их тайное открытие. Привезли заместителя министра жилищного строительства Рут Келли – Иветт Купер, чтобы перерезать ленточку рано поутру в среду без предварительных объявлений и тем самым избежать сбора организованных протестующих. Очевидно, Роман Томпсон прослышал о секретном визите за ночь. Он реквизировал мегафон из офиса местного профсоюза и появился на заре с наспех сбитой бандой местных анархистов и активистов, вытащив сонных обитателей коттеджей на Криспинской улице на балконы, когда провопил в чужой матюгальник «ДО-О-О-ОБРОЕ УТРО, ВЕСЕННИЕ БОРО». Когда замминистра и партнер помощника Брауна Эда Болса явилась в своем тугом воротничке с местными сановниками, многократно усиленный голос Романа, как у Старого Морехода, с радостью поведал им об их же недавних проделках. Он сочувственно поинтересовался у лейбористки Салли Кибл, хорошо ли она спит в последнее время после того, как голосовала за войну в Ираке. Громко уделил другому депутату комплимент по поводу замечательного внешнего вида и задумался вслух, не из-за нажористых ли откатов он так цветет. В этот момент на Романа набросился полицейский и сообщил, что он не может это говорить, на что Роман ответил с безупречной логикой, что он уже это сказал. Альма ухмылялась. Судя по всему, утречко в Боро выдалось увлекательным.

С неохотой она возвращается взглядом к той стороне Банной улицы, по которой идет, – жилым блокам 1930-х, со входом на их центральную дорожку слева и чуть дальше по тротуару. Альма смотрит на место, где, как она почти уверена, однажды высился дымоход Деструктора, и веселый мысленный образ картины Клэр мгновенно осыпается зелеными и желтыми лаковыми хлопьями. Их немедленно уносит ветер, а на их место возвращается предыдущая мысль Альмы о Боро и других районах по всему миру, напоминающих концентрационные кварталы: зоны, где население, стоит им выбрести за пределы, тут же опознается по тюремной униформе в виде передника или блестящего демобилизационного костюма, зоны, где заключенных можно спокойно загнать работой, заморить голодом или просто сгноить депрессией без опасений вызвать общественное возмущение. Здесь, на Банной улице, даже обустроили непрерывно дымящую башню мусоросжигателя, чтобы усилить общую атмосферу лагеря смерти.