Читаем Иерусалим полностью

Даже одиннадцатилетней девочкой она была, конечно же, и существенно больше, и заметно тяжелее Бенедикта. Она пролетела над коварной подворотней, чтобы приземлиться на крыше сарая рядом с ним и тут же ухнуть сквозь нее, пробив черепицу и застряв в скате по самые расцарапанные колени. О, как же они смеялись, в восторге и истерике, как только убедились, что все живы-здоровы. После того случая у Альмы осталось важное знание о преодолении психологических затруднений, с которым она экспериментировала далее. Страдая от смертельного страха утонуть, в двенадцать лет она доплыла до стальной перегородки, отделяющей один край бассейна Летнего Лужка от другого, и нырнула к решетчатому отверстию в нескольких футах под водой. Там просунула руку между прутьями, потом повернула так, чтобы точно не достать назад. Где-то тридцать долгих и великолепных секунд она парила в спокойном сердце целиком самонавлеченного ужаса, пытаясь впитать и познать его, а потом спокойно повернула руку, чтобы вынуть из-за прутьев и направиться обратно к блестящей поверхности. Теперь, зайдя в банк, Альма улыбается при этом воспоминании. Критики и иногда почитатели называют ее эксцентричной, но сами даже не знают, о чем говорят.

Весь банковский персонал она знает по имени – «Ко-оп» был ее фаворитом на протяжении двадцати лет. Сотрудничество с ними она начинала исключительно исходя из их этичной политики инвестирования, но, пока на одометре тикали десятилетия, она стала замечать, что при каждом финансовом кризисе, вызванном сомнительным поведением банков, довольно скучный логотип «Ко-опа» никогда не мелькал в каскаде пристыженных раскрученных брендов, проливающемся по новостным экранам во время вечернего чая. «Ко-оп» не терял головы из-за умопомрачительного кручения экономической рулетки в протертом шапито, набитом зарвавшимися от адреналина шальными маклерами, олигархами и корпоративными боссами, живущими не по средствам, потому что таких средств, какие им нужны, в мире не бывает. Несмотря на отказ инвестировать ресурсы в производителей оружия, сам банк всегда был во всеоружии. А еще, когда в 1995 году умерла мама Альмы, Дорин, они прислали большой букет цветов с личными посланиями от всех работников филиала. Если спросить Альму, после такого пусть их поймают хоть на продаже сироток-бельков в секс-рабство концерну Rio Tinto Zinc – она посмотрит сквозь пальцы и слепым глазом.

Поздоровавшись со всеми, Альма, ожидая в очереди, присматривается к себе на трансляции с охранной камеры. Камера висит над входом с Абингтонской улицы в нескольких ярдах позади и потому показывает издали только дальний план со старухой в косухе, с висячими садами вместо прически и на добрых полторы головы выше всех в очереди. Лучше объективного изображения самой себя ей не найти, и Альме оно не очень-то нравится. Она чувствует себя как-то наособицу, а кроме того, Альма себя видит не так. Она себя видит побольше и намного ближе. И не сзади.

Она проверяет баланс и снимает случайную пачку денег, чтобы запихнуть в карман джинсов. Только вчера она беседовала с неисправимой серийной сторонницей – почти невинной Мелиндой Гебби с Семилонга, своей лучшей подругой. Коллега-художница отмечала, что ей нравится иметь под рукой в кармане какой-нибудь успокаивающий тотем: удобные салфетки «Клинекс», дохлых пчел или особенно красивые листья, которые она подбирает по дороге. Альма задумалась, а потом сказала: «Ну, в моем случае это деньги». Хотя за прошедшие годы она наверняка потеряла не одну банкноту высокого номинала, она по-прежнему противится идее сумочки или кошелька, доказывая, что этим ты так и напрашиваешься потерять все и сразу. На ее взгляд, велика вероятность, что она забудет сумочку в кафе, тогда как штаны забыть куда сложней. Не совсем невозможно, но сложней.

Выйдя из банка, она ныряет в соседнюю дверь «Мартина», газетчика, чтобы затариться жизненно необходимыми продуктами: бумагой «Ризла», папиросами, спичками «Свон», журналами. Достает с верхних полок последние номера «Нью Сайентист» и «Прайват Ай», спрашивая себя, не входит ли такая выкладка во вполне логичную кампанию по ограничению интеллектуальной стимуляции только для высоких людей. Однажды, когда она и ей подобные станут такими умными, что разработают беспроигрышный план, Стивен Фрай подаст сигнал, и тогда они восстанут и вырежут безмозглых коротышек во сне. Ну или что-то в этом роде. Что, девочке уж и помечтать нельзя?

Альма относит два журнала на кассу, где радушный и гладкоголовый Тони Мартин и его многострадальная жена Ширли уже припасли для нее сорок пачек серебряных «Силк Кат», пять упаковок зеленой бумаги «Ризла» и два коробка спичек «Свон». Тони горестно качает лысым кумполом, пробивая «Ризлу».

– Альма, ну правда! Столько «Ризлы»! Не может быть, чтобы ты еще не доделала макет Эйфелевой башни! Что с тобой?

Ширли отрывается от пополнения стеллажей и велит мужу заткнуться и не грубить, но Альма ухмыляется.