Майкл упал навзничь с беззвучным всплеском в кисель времени, кувыркался в вязких секундах прочь от шести маленьких фигурок, стоявших и машущих на каком-то вывернутом углу над ним. С отчаянием он осознал, что уже забыл все их имена, этих чумазых угловых фейри. Ведь они так называются? Или они называются львами, или генералами, или капустой? Он не знал, он уже ничего не знал. Даже не был уверен, кто он сам, за тем исключением, что он нечто со множеством клетчатых рук и ног и оставляет за собой в густом часовом масле бренного мира ярко-желтый след – он только надеялся, что не описался. Вниз, вниз и еще ниже, а в углу над головой были маленькие создания – насекомые или дрессированные мышки, махавшие ему на прощание. Его обернули долгими гудящими лентами растянутые звуки, а потом что-то случилось – звук, вспышка или удар, – и он упал в мешок из мяса и костей, комок твердого вещества, который каким-то образом был им самим, а у него во рту шуровали чьи-то пальцы, а по горлу засвистел длинным порывом ветер, словно шаркнув наждаком, и он вспомнил боль, вспомнил, какая эта гадкая и обидная штука, – но больше ничего. Как его зовут? Где он и что за женщина его держит, и почему всё на вкус как вишневые драже от кашля? А потом вокруг маленького мальчика поднялся знакомый плоский мир, и он забыл все чудеса.

Когда Майкл проснулся по-настоящему, то есть на следующий день, в горлышке было что-то неладно, и ему сказали, что у него вырезали гланды, но он совсем не расстроился, потому что даже и не подозревал, что они у него такие есть. В конце недели приехали на такси папка с мамкой и забрали его домой на дорогу Святого Андрея, где над ним все хлопотали и угощали желе и мороженым. Той ночью он лег спать, а наутро начал расти в сорокадевятилетнего красавца с женой и собственными детьми, который каждое утро вставал и шел плющить стальные баки, чтобы заработать на хлеб с маслом. Однажды он колотил по баку, на котором неизвестно почему не было этикетки. Ослепленный выбросом химикатов, он ударился и потерял сознание, и очнулся с головой, забитой невозможными идеями, и пересказал их своей сестре-художнице, когда они однажды вечером сидели в пустом «Золотом льве». Естественно, он сохранил в памяти не все подробности потусторонних приключений, но Альма заверила, что если он какие и забыл, то это нестрашно.

Она просто придумает их сама.

Книга третья

Дознание Верналлов

Тучи раскрываются

Всегда сейчас, всегда здесь и всегда я: это мир для вас.

Сейчас всегда, здесь всегда и я всегда: это мир для меня.

Сейчас. Здесь. Я.

Сейчас всегда, даже когда тогда. Здесь всегда, даже когда там. Я всегда, даже когда я – вы; даже когда я в аду и пал, когда я тысяча бесов. Они складываются в вас. Вы складываетесь в нас. Мы складываемся в Него.

Вам придется очень тяжело.

* * *

Над пространством, над историей, паря на нисходящем ветру над геноцидом и утопией. Вуууух. Вуууух. Вуууух. Дыхание через трещотку белых перьев летит к добросовестным тру ́сам, отказникам крови. Вуууух. Вуууух. Вуууух.

Видеть все и быть всем, без отстранения, без остранения. Жалеть вас и восхищаться вами, в бесконечном гневе, в бесконечной любви. Освенцим и Рембрандт в одном. Вуууух. Вуууух. Вуууух.

Вид отсюда бушующий. Вид отсюда последний.

Сверху мир – изумительная освежеванная анатомия. Неподвижный на секционном столе из звезд, он не движется, не меняется, не растет – разве что в своем скрытом направлении. Горящий газ и испаряющаяся руда скатываются в расплавленные шарики, магма прирастает тонкой черной кожурой элементов, и в жаре и отраве уже сейчас есть жизнь – микробиологическое кипение в цианистых течениях и водородных лужицах.

Читай космос слева направо, от взрыва до хлопка, от микроба до червя, блестящего киборга и далее, – и тканый гобелен расплетается, реорганизуется в новые узоры. Меняет цвет мрамор облаков. Приблизься, как бесстрастный врач, – и увидишь пестрое планетарное мясо под сдвинутой в пышных и жирных складках кожей обстоятельств. Отращивают хребты черви, оперяются тритоны. Меняются автобусные маршруты и закрываются почты. Совершенно затвердев, цельная короста ссадины сходит с колена, обнажая розовую нежность.

Я знаю, что я лишь текст из черных слов. Я знаю, что ты смотришь на меня. Я знаю тебя и знаю твою бабушку. Я знаю дальние побеги твоего рода, что читали меня сотню лет назад, читают сейчас, слева направо, от Бытия до Откровения. Сифилис и Малер в спиральной дуге, маршруте на посадку.

Вуууух. Вуууух. Вуууух.

* * *