Читаем Иерусалим полностью

Они топотали по улице Святого Эгидия – умопомрачительному бульвару, – и слева огромным и небоскребным пирожным из камня теплых цветов, обросшим статуями, барельефами и геральдическими гербами, высился Гилдхолл – Гильхальда Души. Словно в замедленном действии разрывалась архитектурная бомба – из пустоты незыблемым гранитом распускались несметные исторические фигуры. Святые, Львиные Сердца, поэты и мертвые королевы взирали незрячей галькой ошкуренных глаз, а поверх них всех, словно маяк, стояли точеные контуры мастера-зодчего – Могучего Майка, местного покровителя. В одной руке великое изваяние держало щит, а в другой – трильярдный кий. На его спине разворачивались крылья из резного стекла, накрывавшие большую часть озаренного города, так что на несчетные парочки, как будто как раз сейчас женившиеся на многократно выросших ступенях Гилдхолла, падал зыбкий подводный свет. Прелестные невесты в девственно-белом или переливчато-зеленом, в накидках, вуалях или узорчатых мантильях бросали букеты и посылали воздушные поцелуи, когда мимо пролетала Мертвецки Мертвая Банда, любимцы всей загробной жизни.

И ах – гонка и гомон, льющиеся слава и свет омывали их, распаляли их, были лучше сотен Паковых Шляпок. Они прогремели мимо облагороженного «Черного льва» – не паба на Лошадиной Ярмарке, где были мельком во время проделок во времена Кромвеля, а другого, с привидениями. Те высовывались из умноженного числа верхних окон астральной харчевни, шумели деревянными трещотками и отправляли в полет воздушные шары полудюжины цветов – каждый с начертанным лицом одного из детей. Шары воспарили к опаловым пермутациям несравненного неба Души, и Майкл с удовлетворением отметил, что его лик написан на голубых.

Мороки «Черного льва», запустившие яркую легкую флотилию ввысь, знаменитые тени, вдвойне бессмертные благодаря вниманию со стороны множества расследователей сверхъестественного и неугомонных охотников на привидений, в общем были более старомодного и традиционного разлива – из тех призраков, что бывают книжках. Кто-то волочил цепи, а кто-то нес под мышкой головы, словно футболисты перед вводом мяча. Кто-то разорвал свои платья, чтобы обнажить голые ребра, в клетке которых билось алое сердце, тогда как другие – фантомы старого покроя – казались не более чем простынями или сквозняком. Все завывали и свистали, бросая проезжающим детям в качестве дани мистическую атрибутику: барабаны и трубы для сеансов, полотна скользкого муслина, отделенные руки с указующими перстами посыпались на полированные камни, где под мягкими тумбами мамонта расцветали обвинительные кровавые пятна – таинственные, нестираемые.

Мертвецки Мертвая Банда опрометью пронеслась однолошадной кавалькадой по улице Святого Эгидия, а Майкл пытался выжечь на синих глазах каждый пустяк. Он знал, что ему нельзя это забывать – никогда. Он должен крепко удержать внутри эти славные улицы, эти оравы празднующих призраков, и он знал, как важен для Души. Перед мысленным взором в монументальном трильярдном холле стояли мастера-зодчие, и беловласый защитник припал к сукну, поводя светящимся кием взад и вперед по подпорке расставленных пальцев в запинающихся примерочных ударах. Гладкий лакированный жезл, смазанный потом, скользил по паутине кожаной подкладки между почти диаметрально растопыренными указательным и большим пальцами. Вся потенциальная сила и энергия, заключенная, сдерживаемая в робеющем кие и сосредоточенная на раскаленном досиня конце, гудела и горела, так и рвалась наружу.

Подняв хобот в гордом зове горна, Мамми понесла их по широкому простору Святого Эгидия туда, где он перетекал в Спенсеровский проспект перед медовым камнем зрелищной церкви Святого Эгидия. Верхние пределы зубчатого шпиля этого здания, чудовищно удесятерившегося, теперь терялись в изумительно высеченных облаках, гулявших над головой: морской конек и торт на день рождения; карта Италии; бюст королевы Виктории. На нижних пределах башни выступал внушительный каменный знак или эмблема, в форме рыбы, с женской фигурой в центре и словами «ПАСИ АГНЦЕВ». Кладбищенская трава кругом гиперцеркви стала саванной, из которой утесами надписанного мрамора росли нависающие обелиски и надгробия, а на самом высоком монументе отплясывал человек, которого Филлис, шепча Майклу из-за спины, назвала Робертом Брауном, основавшим движение диссентеров в тысяча пятисотых и сгинувшим в Нортгемптонском остроге восьмидесятилетним стариком, потому что не смог оплатить приходской налог. Вокруг духа Брауна шипел ореол запрещенных проповедей, жгущих глаголов и отлучений, пока танцующая фигура паясничала, словно безмерно упиваясь пребыванием в диссентерских небесах, в первых рядах этого великолепного торжества. Все впадали в восторг, пока фантомные дети понукали призрачного мамонта к перекрестку Йоркской и Биллингской дорог, к бутовому колизею Городской больницы Души, растущему этаж за этажом эркерами и арками в эфирную дымку, висящую над городом.