Читаем Иерусалим полностью

Это есмь тор, есмь тайная фигура пространства и времени. Торы ограничивают необходимые дыры в ткани бытия, но расширение их чревато для всех. Тот, что похитил мое зубило, Снежок Верналл, узнал от отца своего, что дымоход суть тор. Вот отчего он провел столь много времени на крышах, приглядывая за инфернальными созданиями, когда единственную истинную угрозу являла лишь одна труба на Банной улице.

Из пасти Мэйорхолд вырвался сноп искр, заплясавших вверх во тьму позади силуэта зодчего. Где-то ниже провалились доски. Майкл все еще пытался смотреть куда угодно, только не на вид за поручнем. Старики в нижнем белье еще жались хнычущей и стенающей кучкой морщинистого розового и нечесаного серого. Человек с младенческим лицом еще распевал все тот же гимн со слезами на глазах, с безумной решимостью не отрывая взгляда от огненного марева. Взрывающийся человек дальше на балконе как будто помедлил, чтобы насладиться видом – одно зрелище с уважением любовалось другим. Где-то поблизости – возможно, этажом выше, – команда демонических пожарных обсуждала логистику тех дьяволов, что имели крылья и облетали для рекогносцировки преисподнюю бывшей городской площади. Майкл тянул время.

– Дно ям не полномаю! Порчему стоныко блед всеро от огного дремогроба?

Джон вздохнул.

– Из-за того, чем он блесть и что значил, вот почему. Деструктор уничтожал не только мусор Нортгемптона, а все общество, посреди которого его построили. Чтобы уничтожить людские мечты и надежды на лучшее будущее для детей, нужен особый огонь, и его люди в живом мире не видят, даже когда он превращает в щебенку их дома, школы и поликлиники. И такой огонь нельзя затушить, если просто снести мусоросжигатель, от которого он разошелся. Когда Деструктор разрушили еще в тридцатых, его действие распространилось на мысли людей о Боро и о себе. Это особый пожар, и он горит в сердце всего. Наши привидения и воспоминания тлели в полумире, пока не запылала сама Душа. Она горит, малек. Рай горит. Иди и смотри сам, чтобы потом убраться отсюда.

Все еще не убежденный обещанием скорого выхода из ужасной ситуации, Майкл сдвинул тапочек к краю площадки. Он не знал, от страха ли саднит горло или от гай-фоксовской гари в воздухе, но чуть ли не задыхался.

– Даг, нам полицейский свистит.

– Катись он. Теперь ток проехать Йоркскую дорогу. Ты держись.

Почти у самых щербатых перил Майклу показалось, что поверх гомона дьяволов и истошного пения мужчины, голосящего один и тот же гимн, ему послышался мамин голос, но он понял, что это только мерещится. С Джоном и Филлис по бокам он подступил к короткому отрезку оставшейся балюстрады и опустил взгляд между покрытыми дегтем прутьями в ревущий, вращающийся зев Деструктора.

Это были песий хвост, прорва, прах – под, в и которым рано или поздно пойдет все. Это было то самое синее пламя, тот самый красный петух. В эту трубу назначен вылет, но и туда же ведут пути под откос, вымощенные благими намерениями. Это Другие. Это пух и прах, тартарары и навонтараты.

На щеках, лбу Майкла проступил розовый свет, а Мэйорхолд внизу была километровым полыхающим вихрем. Хуже того, как объяснил Джон, это был не обычный огонь, от которого закуривают сигарету или занимаются дома. Это была чистейшая и ужасающая поэзия огня, предававшая мораль, веру и человеческое счастье пламени, обращавшая хрупкие нити между людьми в пепел. Этот огонь раздувают приличиями, растапливают самоуважением и подкармливают любовью. Майкл взирал на искрящую и трещащую пропасть. По пылающим обломкам, обращающимся в магменном вареве, он понял, что оно пожирало не физическое, а лишь драгоценное топливо желаний, образов, идей и воспоминаний. Словно кто-то собрал тысячу семейных альбомов с фотографиями под уголками, памятных моментов, когда-то и для кого-то важных, и в припадке тоски или ярости швырнул в печь. В вулканической круговерти, в черно-красной гуще лениво плавали расплавленные случаи и обугленные картины.