– Банный проход. Я там ток что блесть, посещал приятеля. Так и чувствовал, что назревает что-то скверное. О боже ты мой. Лучше потороплюсь. Посмотрим, что смогу сделать.

На этом расхристанная душа пресловутого налетчика на пороги заскользила прямо через пятерых-шестерых клиентов, столик и стену «Синицы в руке», излившись в ночь снаружи разъяренным паром. Билл не знал, сможет ли подзаборное привидение помочь девушке или нет, как не знал, будет ли демон поджидать за рулем появления Фредди, но это уже было неважно. Они сделали все, что могли, и теперь дело не в их власти. А может быть, никогда и не было.

Пока крючконосый пьяница все еще хихикал и тыкал пальцем в призрачных детей, которых видел только он, мертвая банда последовала за Фредди в темную глотку Овечьей улицы, но развоплощенный босяк уже испарился, заторопившись по своему срочному делу. Филлис закинула тошнотворное боа на плечо, словно зомби-кинозвезда, и объявила, что они вернутся по Широкой улице на Мэйорхолд, откуда направятся обратно на Башенную улицу и там поднимутся на Стройку – или то, что осталось от предприятия небожителей в 2006 году. А затем они заберут Майкла обратно в 1959-й, к его телу и жизни.

Это, конечно, был план Билла, но у него сосало под давно пропавшей ложечкой при одной мысли о них – оскверненной Душе и Деструкторе, особенно последнем. При мысли о том, что он символизировал – разрушение в человеческой жизни, в любой форме. Сам Билл впервые почувствовал его безжалостные сильные течения, когда был живым, семнадцатилетним подростком, только что вылетел из школы и впервые попробовал хмурый на освещенной свечами тусовке в пятницу вечером после паба. Там были все – все его друзья, или по крайней мере большая их часть. Кевин Партридж, Большой Джон Уэстон, красотка Джанис Херст, Толстяк Манди и еще человека четыре, которых Билл еще помнил. Толстяк был щедрым поставщиком вышеупомянутого товара, и именно его баяны ходили по рукам. Хотя оказалось, что у самого него иммунитет, Толстяк все же был переносчиком и заразил всех гепатитами В и С.

Билл помнил каждую дурость в их несерьезной болтовне, пока они передавали по кругу ширево, помнил даже холодящий миг, когда вдруг подумал: «Не стоит этого делать», – почти как если бы знал, что это его убьет, лет через сорок по долготе жизни. В этот момент, если оглянуться назад, он и ощутил касание Деструктора, ощутил его отрезвляющее дуновение из будущего. И все же Билл не остановился, словно у него не было выбора, словно это его судьба – и в чем-то так оно и есть. «Ага, на здоровье», – сказал Билл и загнал иглу.

Он подумал о подслушанном разговоре между дружелюбным зодчим мистером Азиилом и Филом Доддриджем, когда Доддридж спросил англа, есть ли у человечества свобода воли, на что длиннолицый мистер Азиил с хмурым видом ответил отрицательно, а потом добавил: «А тебе ее не хватало?» – присовокупив непостижимый смех. Точнее, непостижимый тогда, хотя теперь Билл все отлично понял. До него доперло. В каком-то смысле она даже успокаивала – мысль, что чего бы ты ни сделал и ни достиг, по гамбургскому счету ты лишь актер, играющий в мастерски прописанной драме. Просто пока этого не знаешь и думаешь, что импровизируешь. И в самом деле, забавно, видел теперь Билл, но все же находил утешение в мысли, что в предопределенном мире незачем из-за чего-то переживать, нет смысла о чем-то жалеть.

Он все еще пытался себя этим ободрить, когда Мертвецки Мертвая Банда прибыла на Башенную улицу и начала взбираться на закопченные развалины небес.

Деструктор

– Держись, почти на месте. Держись, Дорин…

Серный сэр Сэм О’Дай, выглянувший из окна той машины, где делали больно тете, – он почти стал последней каплей для Майкла. А уж паб, полный злых привидений, с двумя кричащими деревянными людьми и человеком, у которого лицо ползало по голове, как облака, – это чуть ли не еще хуже. За исключением этих мелочей, он уже начал привыкать к призрачному существованию.

Ему нравилось прокапываться через время, и быть в банде, и тайно влюбиться в Филлис, пусть она и не хотела быть его подружкой. Главное же – влюбиться, и Майкл сомневался, что так уж важно, чтобы второй человек отвечал взаимностью или даже знал, что ты его любишь. Неужели мало одного этого печального трепещущего чувства? Ведь это же о нем пишут столько песен и стихов, разве нет?