Читаем Иерусалим полностью

Билл осекся с горьким мудрым смешком. Они с Реджи Котелком отправились на противоположную сторону улицы, где отвлекались созданием пыльных вихрей, бегая кругами. У них ничего не получалось, пока на помощь не пришла Утопшая Марджори, и тогда они подняли такую поземку, что по меньшей мере один ражий круглоголовый удивленно отступил и перекрестился. Тем временем Филлис и Джону достался присмотр за Майклом Уорреном, пока они стояли на забавном дощатом настиле перед Домом Кромвеля. Малыш вертел белокурой головкой, пытаясь понять, куда попал. Наконец он поднял голову к Джону и Филлис:

– Это Лошадиная Ярмарка? Я не понимаю, в каком ее месте мы стоим.

Филлис взяла Майкла за руку – умела она ладить с детьми, подумал Джон, как будто уже воспитала парочку своих, – и присела возле малыша, повернув его лицом на запад.

– Че ты тупишь. Все ты понимаешь. Глянь, вон слева церковь Петра. Ты же ее знаешь, ну? А по соседству даже в такую старь – «Черный лев».

Джон всмотрелся в том же направлении, куда обратили ребенка. Чуть дальше по Лошадиной Ярмарке, на их стороне улицы, стояла так же, как при жизни Джона, церковь Святого Петра, торжественно надзирая за подготовкой к битве парламентаристов с той же бесстрастностью, с которой три века спустя встретит неуправляемый бомбардировщик, падающий на Золотую улицу. По соседству с церковью на той же стороне, как и подметила Филлис, было двухэтажное деревянное подворье с табличкой, провозглашающей это место «Таверной Чернаго Льва», хотя изображенное на доске животное больше напоминало горелого пса.

Только когда Джон позволил взгляду блуждать дальше таверны, вдоль склона, на котором она стояла, в сторону западного моста города, ему предстал заметно иной вид, нежели с того же места в двадцатом столетии. Сам мост – деревянную постройку в отличие от каменного горба, что поднимется здесь позже, – снесли и перестроили по приказу Кромвеля год назад. Теперь это был массивный разводной мост на железных цепях и лебедках, чтобы поднять его в случае попытки роялистов пересечь Нен. На глазах трех юных привидений по доскам проскрипела тяжело груженная телега, покатившая к мельнице на юго-западе, пока с полотна небес стекал день. Каким бы странным укрепление не показалось современному взгляду, оно было тут же забыто, когда глаза призрачных детей сдвинулись правее и легли на место, где однажды построят железнодорожный вокзал. И Джон, и Филлис были знакомы с этим зрелищем, но Майкл громко охнул.

– Что это? Оно забораживает небо, я даже не вижу парка Вистории!

Филл рассмеялась и покачала головой, так что остаточные изображения болтающихся прядок ненадолго превратили ее в отцветший одуванчик.

– Парка Виктории здесь не блестет ищо пару сотен лет, как и вокзала. Это Нортгемптонский замок, в честь которого назвали станцию. Наслаждайся видом, пока могешь. Замок тут простоял с тыща сотых, полтыщи лет провел рядом с этим мостом, а ищо через шишнадцать его снесут.

Джон мрачно кивнул, оглядывая темную громаду, давящую массу квадратных башен, наморщенное и осуждающее чело долгих хмурых стен на фоне серебряных залежей горизонта. Коренастое и основательное, потерявшееся в думах сооружение было окружено черным шрамом рва, а на другой стороне этой отвесной преграды, по сторонам от больших ворот – каменной пасти с обнаженными зубами решетки, разинутой в боли или ярости, – чадили и плевались искрами факелы, высокие, как сам Джон. От них по высоким грубым стенам, где в сгущающиеся сумерки недоверчиво щерились амбразуры, стелилась смесь света и дыма.

На открытом просторе у южной стороны укреплений, на обочине грунтовой дороги, которая продолжала линию Золотой улицы и Лошадиной Ярмарки на запад от переделанного моста, на выгоревшей летней траве ставила драные палатки сотня человек армии нового образца. Собрав валежник и сухой орляк в рощах Лужка Фут сразу через реку, замызганные войска разжигали костры – меловые кляксы, вспыхивающие здесь и там у сумеречного бока замка, островки слабого веселья, дрейфующие в океане надвигающейся ночи. Несмотря на глухоту призрачной стежки, слабый западный бриз донес до Джона гогот и проклятия, настройку одинокой скрипки, влажный треск головни или прострел древесного узла. Кони тихо ржали в тревожных колыбельных, затихнув и скрывшись за черной пеленой дыма, когда изменился ветер – как он менялся в эту судьбоносную и опасную ночь по всей Англии.

Перейдя на шепот, словно в смятении от вида или из-за мысли, что его услышит пехота, тащившаяся мимо по Лошадиной Ярмарке, Майкл Уоррен переводил взгляд с Джона на Филлис.

– А прочему его снеслив?

Джон скривился.