Читаем Иерусалим полностью

Стоя теперь в Доме Хэзельриггов, глядя, как Кромвель строчит в дневнике, пока за окном угасают последние длинные лучи дневного солнца, Джон улыбнулся, вспоминая первое приключение с остальными детьми-привидениями – или «Дело о Подземном Самолете», как Филлис потом требовала его называть. Дурачась у панели управления нематериального судна, призрачные сорванцы обнаружили, что могут медленно двигать его вперед, всего лишь притворяясь, что летят, – главное, притворяться усердно и убедительно. Хотя они не могли набрать обороты, чтобы прорвать поверхностное натяжение улиц и поднять борт обратно в воздух, ребята выяснили, что могут плыть под землей с безмятежной и величавой скоростью, а то и уходить в штопор в геологические страты под городом, навалившись на рычаг управления. Но путешествовать сквозь глину и камни было не так уж весело, так что они придерживались коридора в нескольких футах под поверхностью. Там они рокотали по туннелям, криптам и подвалам, а также пережили комично-противный эпизод, когда въехали в старинную железную канализацию. Наконец, смеясь над собственным остроумием, они аккуратно привели фантомный аэроплан в пространство подземного бара на углу Георгианского ряда и Лесного Холма, интерьер которого, по совпадению, должен был воссоздавать фюзеляж и сиденья пассажирского самолета, а потому стал идеальным местом парковки их призрачного судна.

Джон там же, не сходя с места, отрекся от былой независимости, связав судьбу с этими хулиганами, которые умудрились превратить смерть в ярмарку. С той радостной ночи он не возвращался в сиротливую башню, предпочитая кочевую жизнь призрачных детей, озорничающих во всех эпохах и измерениях, шныряющих между чистилищем и раем, от тайного логова к тайному логову. Он всем сердцем полюбил новых друзей, хоть Реджи Котелок иногда и щурился с презрением из-под полей шляпы, а от Утопшей Марджори редко когда дождешься больше одного-двух слов.

Лучше всего он поладил с Филлис Пейнтер. Забавно, но ему казалось, что они даже влюблены. Всякий раз, когда она смотрела на него, он видел в горящих глазах восхищение и надеялся, что она видит то же самое в его глазах, хотя и знал, что дальше их отношения не зайдут без того, чтобы не испортить дружбу. На взгляд Джона, у них с Филлис, возможно, была самая лучшая любовь – детская игра в любовь, представление начальной школы о том, что значит иметь пару. Чувство глубокое и не омраченное ни единой тучкой практического опыта. Не дожив до двадцати лет, Джон успел сменить несколько подружек и дошел с одной до конца. И хоть он не спрашивал прямо, но у него сложилось впечатление, что Филл Пейнтер дожила до почтенной старости и когда-то, возможно, даже была замужем. Так что в какой-то степени оба прошли взрослый этап любви, и звериное удовольствие от секса, испытания и терзания страсти потеряли былую привлекательность.

Оба познали зрелую любовь и все же выбрали ее ребяческую вариацию ради восторга вечного детсадовского увлечения, романа, который не дорос даже до стадии встреч за велосипедными гаражами. Они избрали лишь росу на гладкой кожице любви, а сам ее плод оставили нетронутым. По крайней мере, так казалось Джону, и он подозревал, что все это верно и в случае Филл. Так или иначе, чему бы ни был обязан успех их отношений, они любили друг друга по-своему уже несколько безвременных десятилетий, и Джон надеялся, что это продлится до самого порога вечности.

Принимая во внимание все обстоятельства, смерть обходилась с Джоном не хуже, а то и лучше, чем жизнь. Беспутные проделки призрачной банды, скачущей от одного абсурдного приключения к другому, означали, что Джону никогда не будет скучно. С серым рассветом каждого фантомного утра его уже поджидало что-то новенькое. Или, в случае плана Билла и Реджи приручить призрачного мамонта, что-то очень старенькое.

Взять для примера хоть делишки с последним членом призрачной банды. Хотя Джон чувствовал, как и Филлис, что присмотр за временно мертвым малышом – великая ответственность, чувствовал он и то, что пока что это их величайшее похождение. Более того, у Джона хватало причин относиться к беде Майкла Уоррена даже серьезней, чем Филлис, и больше беспокоиться о безопасности ребенка. Но чтоб ему провалиться, если он позволит этому испортить такую выдающуюся прогулку: демоны-короли на бреющем полете «мессершмиттов»! Призрачные бури и смертоведки! Вот таким удалым разгулом он себе с надеждой представлял войну, пока не понял, как ошибался. А теперь все соответствовало его идеалу – сама комиксовая суть приключения, без разбросанных кишок и скорбящих матерей, превращающих радиошоу в трагедию. Все самое лучшее, сливки и зрелища без жизненных последствий. Джон дивился, вспоминая об исполинских зодчих, истекающих золотом и охаживающих друг друга бильярдными киями на развернувшихся акрах Мэйорхолд, затем прервал эту линию мысли, осознав, что она ведет обратно к взрывающемуся человеку, запинающемуся свечению на балконе с зависшими гвоздями и заклепками, перепачканными штанами, улетучивающимися слезами.