Читаем Иерусалим полностью

Конечно, вскоре после этого он принялся экспериментировать с прикосновениями, обнаружив, что они ему больше не даются. Попытавшись отодвинуть занавеску от двери грубого прибежища, он увидел, что рука проходит сквозь ткань, словно той вовсе нет, и исчезает с глаз долой, пока он ее не отдергивал. В тот момент Реджи удумал, что для того, чтобы заглянуть в ящик, можно наклониться лицом через материю полога – точно так же, как только что проходили сквозь его пальцы.

Каким же он был жалким, мальчик в ящике. Замерз в той же позе, в которой заснул, – лысые коленки подтянуты к груди, прижата к земле сплющенным ухом ладонь, брови покрылись наледью. На незаметных волосках веснушчатой щеки поблескивала кристальная пыль, а на одной ноздре повисла серая сосулька соплей. В отличие от большинства обитателей призрачной стежки, встреченных впоследствии, Реджи признал свой труп сразу же. Во-первых, мертвый ребенок был в длиннополом пальто и котелке – точь-в-точь тех, что были на нем самом в тот же момент. Во-вторых, родимое пятно Реджи в форме Ирландии, словно расплескавшийся чай на левой икре над закоченевшими складками подмороженного носка. Скачущие запятые, которые он заметил краем глаза, оказались трезвомыслящими и прагматичными блохами, покидающими своего хозяина. Он закричал – на удивление глухой звук практически без резонанса – и отдернул голову за висящую шторку, и она даже не шелохнулась.

Потом Реджи какое-то время хныкал, а по его лицу катились несоленые сгустки эктоплазмы – скорее воспоминание о слезах, чем сами слезы. Наконец, когда стало очевидно, что, плачь не плачь, никто не придет и ничего не исправит, он громко шмыгнул и выпрямился, решив не падать духом. Выпятив нижнюю губу и подбородок, он твердо зашагал по захоронениям в сторону церкви Доддриджа, и промерзшая почва под невесомым шагом почему-то казалась пружинистой и поддавалась, как торфяной мох. От спины шелушились серые реплики, преследуя его вереницей по январскому пустырю, и самые дальние фигуры блекли, пока в начало очереди вставали всё новые.

Потому как стояло воскресенье, Реджи увидал немало людей и парочек, пробиравшихся по косым улочкам Боро к церкви, хотя из-за пагубного холода их ряды были малочисленнее, нежели в какой другой день. Шагая через захоронения к старой церкви и собирающейся пастве, он заметил, что больше никто не терял за собой своих изображений, как он. У него возникло дурное предчувствие по поводу того, что это могло бы значить, но он все равно попытался окликнуть прихожан и поздороваться. Только по ошибке он выговорил «Вгробсойте!», хотя сомнительно, что ответ набожного собрания изменился бы, как это ни произноси. Они обменивались друг с другом любезностями, кутались в зимнюю одежду и шаркали к потертым железным воротам и не обращали на него ровным счетом никакого внимания. Даже когда он плясал прямо перед ними и обзывал в лицо – чудны´ми перепутанными обзывательствами, которые казались неправильными даже самому Реджи, – они просто смотрели сквозь него. А одна – пухлая девочка – даже сквозь него прошла, подарив короткое незваное зрелище хлюпающих вен, костей и промелькнувшей гадости, которая, верно, была мозгом. Этот случай окончательно убедил Реджи в его состоянии, он наконец смирился с тем, что люди его не видят и не слышат потому, что остались среди живых, тогда как ему место теперь, очевидно, среди мертвых.

Прошло немало времени, пока Реджи стоял у ворот, переваривая этот отчаянный факт, когда он вдруг услышал тонкие щебечущие голоса над головой и пригляделся к карнизам церкви Доддриджа.

С тех пор как Реджи скончался, ему, должно быть, тысячу раз объясняли этот феномен – как все соотносится с какой-то особой версией геометрии, – но он ни в какую не мог уложить это по полочкам в голове. Он и обычной геометрии не представлял толком, а уж новый ее вид и вовсе был навсегда обречен остаться за пределами понимания. Он сомневался, что когда-нибудь по-настоящему поймет, что же увидел, когда поднял взгляд к верхним пределам скромного сооружения.

Все контрфорсы и прочее, что должно торчать наружу из верхних стен, теперь как будто торчало внутрь, словно здание вывернули наизнанку. В зримых нишах и выемках, получившихся благодаря этому эффекту, восседали маленькие человечки, не выше десятка сантиметров, и все отчаянно махали Реджи и звали его чирикающими мышиными голосками.