А я и не думал открывать рот. Я смотрел на мастера и хотел проснуться, потому что не верил в происходящее. Потом услышал, как откуда-то сверху стукнули по трубам, и усмехнулся своим мыслям. Молодой напарник, как отражение в зеркале, усмехнулся вместе со мной, да так, как будто он уже лет тридцать следил за ходом моих мыслей. От его усмешки у меня прям озноб по телу пробежал. Я присел обратно.

– Ну что, Михалыч, пошли, пора, – встал молодой напарник.

Михалыч немного погрустнел. Ничего в ответ не сказал и тоже встал. И я хотел было встать, но понял, что в ногах имею странную слабость. Я только приоткрыл рот, чтоб сообщить об этом, но поймал взгляд молодого и промолчал.

Они так и ушли, больше ничего не сказав. А я еще долго сидел и смотрел на белые перышки на табуретке, где сидел молодой напарник мастера.

Предвкушение классики

После смерти родителей я научился жить, мало чего имея и желая, и уединился. Нашел подальше от города домик. Он стоял в глубине старого заброшенного сада за высоким давно не крашеным забором, доживая свой век, не нуждаясь в компании. О таком я мечтал давно и сразу заселился.

В свое жилище я притащил кресло-качалку, два пледа, кипу толстых книг и кое-какую утварь. В доме не было электричества, но имелся ящик стеариновых свечей. Я зажигал по одной на ночь и, поглядев с полчасика на пляшущее пламя, засыпал прямо в кресле под скрип полозьев.

Поселок был заброшенный. После того, как первые выстрелы с той стороны разрушили подстанцию, школу и сельсовет, люди съехали. Тем более, им обещали, что взрывы могут повториться.

Раз в неделю я выбирал день и, когда приближалась пора зажигать свечку, брал ружье и уходил со двора. Осенний ветер приносил незнакомые запахи и гнул деревья, они тревожно шумели, словно о чем-то просили. Я принюхивался и прислушивался. В соседних домах никто не жил, они были заколочены. Люди давно перебрались в город, только в двух-трех домах вдалеке иногда горел свет, кто-то сторожил или как я скрывался от всех.

Отойдя подальше, я вставал спиной к ветру и стрелял в темноту. Мне нравились безнаказанность и какая-то опасность моих действий. О том, что они опасны, давали знать крики людей вдалеке и лай собак. Но я делал только один выстрел и уходил, ни разу никого не встретив.

Охотничье ружье и коробку патронов я нашел на чердаке. Они лежали в чехле под ворохом полыни, иссохшей до желтизны, на старой такого же цвета газете со значками компартии. Тот, кто припрятал оружие, явно был не простым охотником. В самом доме я нашел несколько орденов и медалей, одну из них, «За отвагу», я надевал, когда выходил с ружьем.

Перекрывая вой ветра, выстрел разрывал пространство и долгим эхом перекатывался в горах. Не только возможная опасность или мнимая безнаказанность влекли меня, важнее была мысль, что я стреляю в темноту. Нанести ей хоть сколько-нибудь серьезную рану я не мог. Но и мириться с ней я уже не хотел.

Мне повезло, что нашел ружье. Я это понимал. Иначе пришлось бы просто плеваться в темноту и ощущать бессилие. А так я мог стоять к ней лицом, презрительно улыбаться и стрелять в неё. Если бы у меня была не одна коробка патронов, я бы стрелял чаще. А так я рассчитал, патронов должно хватить до первого снега. Что потом мне было все равно – мир сошел с ума.

Однажды я проснулся от жуткой сырости. Накануне, поздно вернувшись со своей дуэли, я забыл закрыть дверь. Под утро пошел дождь, быстро превратившийся в ливень. О стекла бились волны. У порога собралась огромная лужа, мусор по ее краям сбился во флотилию кораблей разной величины.

Скудную пищу и чай я готовил на улице, осторожно разжигая костер. Теперь вынужденный довольствоваться сухарями, запас которых еще водился, я взял чистую кружку и выглянул, чтобы набрать дождевой воды – запивать сухари.

Под навесом напротив, где хранились дрова, я увидел рыжего пса, он тихонько скулил и дрожал от холода. На вид псу было чуть больше года. Я позвал его в дом. Пёс понял приглашение, но следовать ему не поспешил.

Я набрал в кружку воды, спрятался под пледом в кресле и принялся грызть сухарь. Дверь так и осталась открытой, чтобы рыжий пес, если захочет, мог войти.

Он вошел осторожно, когда я размачивал второй сухарь.

– Будешь сухари? – спросил я. – Другого ничего нет.

И не дождавшись ответа, бросил ему ржаную корку. Рыжий пес благодарно высунул язык и, улегшись, принялся за угощение. Дождь поливал два дня. За это время мы с рыжим псом уничтожили весь запас сухарей и привыкли друг к другу.

Хорошей особенностью моего жилища было то, что у него не протекала крыша, хотя это была очень древняя хибара. От воды земля вокруг дома вздулась и походила на черные гребни мрачного океана, в пучине которого гибнет живое. У меня даже возникло желание зарядить ружье и выстрелить в жирную клейкую массу. Остановила мысль, что я испугаю своего рыжего друга, он может не понять и убежать.