Я приблизилась к валуну очень осторожно – я бы не сумела объяснить почему. На его плоской верхушке, достающей мне до груди, на этот раз не было ничего, кроме нескольких сосновых иголок цвета меди и гладкого круглого камешка. Я взяла камень и сжала в ладони, вспоминая тот персик. Прислонившись спиной к валуну, огляделась. В предвечернем свете сиял лиловый кипрей. Певчие птицы, которых спугнул мой плач, вернулись на ветви у меня над головой. Я посмотрела вниз и заметила еще один гладкий камешек, похожий на тот, что я держала в ладони. Я нагнулась и подобрала его. Третий лежал в сырой грязи неподалеку, его я тоже подняла.

Вот тогда‐то я и решила: я соберу шесть гладких камней и положу их сверху на валун, по одному – на каждый год с тех пор, как родился мой ребенок. Следующим летом вернусь и добавлю еще один камень, а через год – опять, и так у меня появится что‐то вроде памятника, место, где я смогу чувствовать своего сына, алтарь, на который я буду возлагать бесхитростное благословение для моего мальчика в честь каждого его дня рождения.

Молясь о том, чтоб каждый из минувших лет оказался для него добрым, я уложила шесть камней, один за другим, в идеальный круг.

Глава девятнадцатая

1955–1962

Осенью свет падает через окно иначе, чем в любое другое время года. Так было в моем доме в Айоле, и в моем новом доме – тоже так. Независимо от того, какая за окном температура и какого цвета сейчас листья, осень неизменно начинается в тот момент, когда прямой солнечный свет впервые прикасается к одному из подоконников на южной стороне.

За исключением угла падения света, осень 1955 года была не похожа ни на одну другую осень, которые я когда‐либо знала. Спелых персиков, которые дожидались бы, пока их соберут, не было. Трепетно следить за показателями термометра не требовалось. Встревоженно вскакивать по ночам от страха, что ударил мороз, или опрокинулись корзины и фрукты помялись, или что не хватит рабочих рук, не приходилось. Я исправно ухаживала за деревьями по утрам и вечерам, но им от меня почти ничего и не требовалось – только терпение. Дни ощущались такими долгими, какими не были с того лета в горной хижине, когда я впервые училась доверять часам, из которых состоит время, а не заполнять их.

В первую свою вольготную осень в Паонии, управившись с недлинным списком хозяйственных забот, я отправлялась бродить по берегам Северного Притока, приспосабливаться к нему. Круглые черные камни торчали из мелкой реки, будто спящие черепахи, и частенько я, перескакивая с одного на другой, добиралась до середины неспешной реки, садилась на один из камней и наблюдала за тем, как все вокруг готовится к зиме. В насыщенных солнцем водоворотах кормилась личинками поденок радужная форель; тянулись ввысь над своими длинными золотыми юбками пухлые коричневые рогозы, готовые вот-вот взорваться; цветы в ершистых полях с умом рассыпали свои семена; а надо всем этим кружили, выслеживая добычу, краснохвостые ястребы и воробьиные пустельги, и симметричным клином летели в теплые края канадские казарки. Бывали дни, когда я уходила с реки и ехала на грузовике к горе Лэмборн-Меса и забиралась в лес – просто посидеть в пятнышках солнечного света и вобрать в себя серные, мшистые, сосновые запахи, жужжание, щебет и чириканье со всех сторон. День за днем я строила жизнь, которую сама для себя выбирала, и это была хорошая жизнь. Я знала, чего в ней недостает, но была благодарна и за то, что в ней есть.