Когда я приблизилась к нашему ухоженному кладбищу и увидела там толпу людей, я просто глазам не поверила. Но это действительно было так: через белые ворота из кованого железа входили друг за другом не меньше двух дюжин горожан, все – одетые в подобающие черные одежды, у некоторых в руках – перехваченный ленточкой букет полыни, цветы тогда еще не расцвели. Я заняла свое место среди собравшихся, традиция – вот что было превыше и сильнее всего. Священник читал псалмы. Белые вершины искрились. Мы сложили руки на груди и пели, как это было у нас заведено, местную похоронную песню, “Когда‐нибудь в светлом далеке”[2]. Я смотрела на торжественные обветренные лица людей – семьи Митчеллов и троих сыновей преподобного Уитта, доктора и миссис Бернет и мистера Джернигана, кого‐то из бывших одноклассников, которых едва узнала, владельцев ранчо, на которых работал папа, и других знакомых мне местных жителей, за вычетом, вполне объяснимо, Данлэпов и Мартинделлов. В толпе не было ни одного непорядочного человека. Только достойные, работящие люди, среди которых я провела всю свою жизнь и которые всегда приходили на похороны и защищали то, что им принадлежит, отчаянно и часто даже не задумываясь. Я не могла себе вообразить, куда они отправятся, что с ними станет и что они будут защищать, когда река разольется и изменит их жизнь раз и навсегда, и смогут ли они заново собрать осколки своих сердец и жизней и двинуться дальше.

Когда все стали выходить с кладбища, я поблагодарила каждого за то, что они пришли. Многие пожимали мне руку, забывая старое, хотя бы на это мгновение. Я задумалась, кто из них, интересно, пришел бы на похороны Уила, если бы им предоставилась такая возможность. И поняла, что, конечно, не все, но, без сомнения, большинство. И от этого осознания по щекам у меня покатились слезы – я плакала по всему, чего лишилась, и по всему, в чем ошибалась.

Преподобный Уитт и его сыновья завершили захоронение, погрузили инструменты в черный фургон и уехали. Я еще какое‐то время постояла перед свежим холмиком среди восьми небольших надгробий участка семьи Экерс, чувствуя облегчение за Руби-Элис, которая наконец‐то лежала среди них.

Участок моей семьи располагался на поросшем травой склоне чуть выше. Я шла по нему, касаясь рукой полукруглых деревянных надгробий и произнося вслух каждое имя. Когда люди собирались здесь, чтобы взяться за руки и петь в честь каждого из моих умерших, я полагала, что, когда придет время умереть и мне, мои похороны будут выглядеть точно так же. Как странно, думала я теперь, прощаясь с могилами и спускаясь обратно по склону, что отныне я не могу представить себе, на что будет похожа моя жизнь, не говоря уже о моей смерти.

К середине месяца мы с Грини провели удаление и транспортировку всех моих драгоценных деревьев. С самой последней их партией Айолу покинула и я.

Куры в клетках дожидались на золотом диване вместе с деревянными корзинами, набитыми домашним скарбом, ящиками консервированных персиков, папиными садовыми инструментами и всем прочим, что студентам-помощникам удалось уместить на платформу старого грузовика. Затем Грини и студенты расселись по своим машинам и выехали в направлении нового сада раньше меня. Я вернулась к боковой двери, чтобы в последний раз пройтись по дому, но остановила себя. Я уже внимательно осмотрела каждую притихшую комнату и примирилась со всеми воспоминаниями и предметами, которые решила с собой не забирать. Поэтому теперь я просто погрузила на пассажирское сиденье последнюю корзину. Она была помечена голубой ленточкой, потому что содержимое в ней было особое: мамины фарфоровые кресты, вышивки в рамках и ее библия; папины фланелевые рубашки; два лоскутных одеяла Руби-Элис и самая моя любимая из ее статуэток. Я кликнула из дома и со двора маленьких собачек и устроила их на заднем сиденье. А потом закрыла за собой кухонную дверь, дернув посильнее.

Я покатила по длинной подъездной дорожке, стараясь не оглядываться. Не получилось. Я остановила грузовик и вышла, чтобы еще разок окинуть долгим прощальным взглядом место, которое меня создало. А потом вернулась в грузовик и поехала дальше. Я была намерена оставить прошлое позади и постараться построить жизнь заново, уповая не на чудеса, а на силу новой земли. Я рассуждала так: если мои деревья, выдернутые из земли, смогут, вопреки всему, выжить на новом месте, то и я тоже смогу, и пусть катятся к черту все беды и невезения.

Часть III

1955–1970

Глава восемнадцатая

1955

Я впервые ехала по Гранд-авеню, и мне казалось, что Паония – это для меня как‐то чересчур шикарно.