Читаем Иди за рекой полностью

Я нашла на кухне большой пустой мешок и вошла в спальню Руби-Элис, чтобы собрать для нее какой‐нибудь одежды. В этой комнате вещей было немного и царил порядок, но цвет, как и во всем доме, преобладал розовый. Я сняла с крючка на стене два зеленых свитера и вязаную шапку и положила их в мешок. Ощущая себя мародером, выдвинула ящик комода в поисках чего‐то, что может пригодиться, – возможно, ночной рубашки или нижнего белья. Но вместо этого наткнулась на странную коллекцию предметов, аккуратно разложенных одним слоем, как в музейной витрине: ручное зеркальце из слоновой кости, пяльцы для вышивания, серебряные карманные часы, курительная трубка из красного дерева, катушка для спиннинга, куколка в муслиновом платье с раскрашенным фарфоровым лицом, два золотых обручальных кольца, связанных вместе бечевкой. Все вещи были старые и потертые, но начищенные до блеска и ничуть не запылившиеся, и, судя по эпохе, к которой их можно было отнести, все это были реликвии, принадлежавшие, как я догадалась, членам семьи Руби-Элис, которых она потеряла всех разом во время эпидемии испанки. Я не могла прочесть историю, которую рассказывали эти предметы: например, кому принадлежали обручальные кольца – ее родителям или ей самой, а кто был хозяйкой куклы – сестра, кузина или дочка? – и поняла лишь одно: эта история – о любви и печали, которая оказалась настолько огромна, что Руби-Элис с ней не справилась.

Я задвинула ящик с чувством вины из‐за того, что нарушаю личные границы. Стянула с постели два розовых лоскутных одеяла, а в гостиной бросила в мешок несколько фигурок с полок и вернулась к машине. Старушка снова уснула, прижимая к себе одну из собак. Ни та, ни другая даже не пошевелились, когда я завела грузовик и довезла всех нас до дома.

Устроенная в бывшей комнате Ога в окружении своих вещей и свернувшихся клубочком собак, старая женщина, кажется, восприняла переезд довольно благодушно. Большую часть времени она мирно спала и принимала пищу, которую я подносила к ее губам. Мне было радостно от того, что во дворе снуют куры и мне снова есть о ком заботиться.

Грини и несколько старшекурсников приехали две недели спустя, выгрузили из машины разнообразные хитроумные приборы и сразу же приступили к работе. Несколько недель они собирали сведения. Я, по большей части, просто старалась не путаться под ногами, разве что отвечала на вопросы, угощала только что законсервированными персиками и, когда начало холодать, стала приносить им кофейники с горячим кофе и обувную коробку, полную кружек. К первому декабрьскому снегу у Грини созрел план. Мы найдем участок земли за западной частью Лосиных гор, в плодородной долине Северного Притока, посвятим зиму подготовке новой почвы, похожей на жирный глинистый грунт нашей фермы, а с наступлением весны станем выкапывать деревья ковшом и одно за другим перевозить на новое место. План казался невозможным, но не более невозможным, чем то, о чем когда‐то размечтался мой дед, – любил напоминать мне Грини, к тому же ему удалось выбить университетский грант, который поможет нам все это оплатить.

– Это ведь с самого начала были не простые персики, а волшебные, – ободряюще говорил он.

А потом морщил лоб, как ученый, который на самом‐то деле не верит ни в какое волшебство.

Я приготовилась к последней своей зиме в Айоле. Спокойный снег волнами просыпался на ферму, будто кто‐то просеивал над нами муку, приглушая все сущее и призывая к отдыху. Я была рада спокойствию и погружалась в тихие дни. Близились перемены. Набирая номер телефона риелтора, чтобы без предварительного осмотра внести деньги за землю, которую Грини нашел для меня рядом с городком Паония, я уже понимала, что к весне придется собрать все силы, которые есть.

Следующей моей задачей было разобрать, предмет за предметом, всю свою прежнюю жизнь и решить, какие ее части отправятся на новое место вместе со мной. Я притащила из сарая корзины для фруктов и поставила их в углу салона рядом со стопкой чистых белых тряпок. Каждый вечер, покормив Руби-Элис и загнав на ночь в дом собак, я усаживалась на золотом диване среди вещей своей семьи и пыталась паковаться к отъезду.

Я часто вспоминала чиновника, который во время второго своего визита сидел на этом же самом диване и, набросив ногу на ногу и изящно уложив на колено гладкие руки, информировал меня о том, что все вещи, оставленные здесь, будут либо проданы с аукциона, либо сожжены, либо затоплены. Я тогда отвернулась от его горящих синих глаз и обвела салон медленным взглядом. Мама кропотливо работала над каждым безупречным стежком муслиновых подушек и вышивок в рамках; на высокой белой полке была выставлена ее коллекция фарфоровых крестов; на придвинутом к дивану дубовом столике стояла на белой салфеточке ее любимая бледно-голубая ваза. Папа был в сияющем каштановом радиоприемнике, который принес домой вопреки маминой воле, Кэл – в самодельной шахматной доске, Вивиан – в ее любимом кресле. Я покачала головой и заверила чиновника, что я не оставлю здесь ничего.