Читаем Иди за рекой полностью

Когда жарким июльским днем 1954 года ко мне в парадную дверь постучался правительственный чиновник и спросил, не уделю ли я ему немного времени, я налила чай в два высоких стакана и вышла к нему на крыльцо – послушать, что он скажет. До меня уже долетали слухи о том, что на реке планируют строить плотину и, возможно, местным жителям будут поступать предложения о выкупе земли в долине. Обитателей Айолы мысль о том, что из‐за нового водохранилища они потеряют все, что имеют, приводила в бешенство. Их гнев, вполне понятный и праведный, обращен был не только против затопления города, но и против перекрытия необузданной чудесной реки Ганнисон. Планы правительства были, мягко говоря, ошибочными, а если говорить прямо – трагическими, как уже продемонстрировали бесчисленные другие проекты, реализуемые во имя прогресса по всей западной части страны. Я понимала, что все это очень плохо, но, сидя и выслушивая предложение чиновника, вдруг осознала, что в глубине души постыдно радуюсь их плану. Мне страстно хотелось, чтобы все бесследно исчезло. Я сказала, что поразмыслю над этим, и выпроводила его.

Я продала свою землю первой. В сентябре правительство щедро заплатило мне за каждый акр, хотя это была слишком малая цена за обрушившееся на меня негодование, с которым новость о моем предательстве восприняли жители города. Я чувствовала, что все меня ненавидят, – и это не было преувеличением. Местные, которых я знала всю жизнь, перестали покупать наши персики и отворачивались, завидев меня на Мейн-стрит. Даже Митчеллы разорвали нашу дружескую связь – то ли потому, что искренне на меня разозлились, то ли из страха, что за дружбу со мной общество отвергнет и их тоже. Вопреки наставлениям своего отца и скорее из чувства долга, чем повинуясь искреннему порыву, Кора продолжала работать в нашей палатке до конца персикового сезона, но, вместо свойственной ей веселости, теперь держалась с вежливой отстраненностью и со всеми приезжими покупателями, и в особенности со мной.

Когда мы продали последний пакет персиков и Кора погрузилась в кабину своего грузовика, я принялась навсегда заколачивать нашу лавочку, а она смотрела на меня в открытое окно машины так, будто не могла узнать.

– А папка‐то твой, Тори, небось в гробу вертится, – сказала она. – По повороту за каждый доллар, что ты взяла у этих, из правильства.

Я поблагодарила ее за долгие годы верной службы, а потом напомнила, что меня давно уже не зовут Тори.

Послеполуденное солнце просочилось сквозь пыль, поднявшуюся из‐под колес грузовика, и превратило обыкновенную дорогу, по которой уезжала Кора, во что‐то необъяснимо прекрасное.

Я всегда любила Кору Митчелл, как и очень многое, что составляло мою жизнь в Айоле. Но трагедия и горе подточили всё, чем раньше было для меня это место. Я прибила поперек витрины опустевшего ларька последнюю доску и шепотом попросила прощения у своего деда. Обращаться с такими же словами раскаяния к отцу я не стала, потому что, в отличие от Коры, была уверена, что он лежит в своей могиле мирно и спокойно. Что бы там ни говорила Кора или кто‐нибудь еще, я точно знала, что папа поддержал бы мое решение воспользоваться возможностью вырваться из этого города и его воспоминаний. Если, конечно, я воздам по справедливости персиковому саду – а именно так я и собиралась поступить.

Идея моего деда Холлиса Генри Нэша приспособить персики из Джорджии к засушливым возвышенностям Запада была безумной, но это его не остановило, и он продолжал пытаться. После множества проб и ошибок он наконец преуспел – в местности, которая казалась для этого наименее подходящей: в холодном разреженном воздухе Айолы, Колорадо. По крайней мере, так гласила семейная легенда, которую я слышала все свое детство, и, таким образом, другого объяснения происхождения нашего сада у меня не было. Папа не раз при мне защищал сад от скептиков, которые не верили в его существование даже после того, как круглая тяжесть одного из наших идеальных плодов опускалась им на ладонь. И быстрый рост деревьев в нашем саду, и безупречное качество фруктов, по всей видимости, с самого начала было чем‐то вроде биологического чуда. Но как бы ни славились на всю округу наши персики, мать всегда учила нас тому, что гордыня – грех, а наша ферма – это прекрасный дом для всех нас, а вовсе не повод для хвастовства. И все это было так, пока мне не пришлось выбирать, что должно уцелеть, а что – затонуть. Из моей жизни ушло так много всего, чего было уже не спасти. Я не знала своего деда Холлиса, но решила, что ради него и ради папы во что бы то ни стало спасу сад.

К сожалению, я понятия не имела, как это сделать, и к тому же теперь, когда весь город от меня отвернулся, я была совершенно одна. От Руби-Элис, казалось, было странно ждать какой‐либо помощи, кроме готовности выслушать мои тревоги, но в некотором смысле именно благодаря ей я нашла себе советчика.