Читаем Иди на мой голос полностью

Долгоруков снова отхлебнул водки и пожал плечами.

– У любого народа есть демоны и загадочные тени. Просто где-то их больше. Как вам кажется, среди кого?

Я задумалась. Лично я знала мало иностранцев. Но исходя из всемирной истории…

– Русские, – начала я. Долгоруков поощряюще улыбнулся. – Японцы. Евреи.

– Соглашусь.

– А кого назовете сами?

Невольно я втянулась в разговор по-настоящему. Может, потому что ожидала вместо него масляных взглядов и приставаний, может, потому что все еще пыталась кое от чего отвлечься, может, потому, в конце концов, что не была склонна к философии, а Долгоруков чем-то к ней располагал. Он огладил бороду и загнул три пальца.

– Цыгане. Ирландцы. Австрийцы.

– Почему австрийцы? – удивленно полюбопытствовала я. – Очень спокойный народ, разве нет?

Долгоруков набрал в грудь побольше воздуха. Я села удобнее, приготовившись к долгому рассказу. Слушать поднятые алкоголем ностальгические истории тоже было частью моей профессии. Обеих моих профессий.

– Лет тридцать назад я знал двоих. Всем парочкам парочка. Мейра и Энгельберт, ирландка и австриец. Я ее первой не просто так назвал. Рыжая, а глаза черные, как угли. Красавица. Как вы.

Я кивнула, проигнорировав пьяную, но безобидную лесть.

– Энгельберт был тихий, обстоятельный, – продолжил Долгоруков. – Настоящий немец. Имя-то какое… ангел, чистый ангел. Со мной в Итоне учился. – На этом месте он вдруг сделал паузу и подмигнул: – Да, по мне не скажешь, что из Итона, так вы подумали? Увалень из тайги, а? Медведи, балалайки?

Юлить было бессмысленно, я кивнула: Долгоруков не походил на человека, закончившего престижнейший из наших колледжей. Он напоминал скорее работягу, разжившегося где-то деньгами, хотя что-то в его манерах выдавало обман. Да хотя бы полная невозможность «холодного чтения»: комичные жесты, пытливые взгляды… Долгоруков был не прост. И если рассуждать о туманных душах, я не ошиблась: среди русских их немало.

– Мой отец считал, что это будет на пользу – иностранное образование, для нашей-то купеческой семьи. Только все-таки у вас здесь Франция и не Германия, где каждая третья студенческая морда русская. Я никак не мог завести приятелей, пока Энгельберт не приехал. Мы сдружились. Он был умным малым, а еще обожал музыку. Представляете, как-то пошутил, что потомок Моцарта. Того самого, который Ама… Амад…

– Амадеус, – сказала я и получила кивок. – «Любимый богами»…

Меня снова замутило. Имя оцарапало слух.

– Вам плохо? – участливо спросил русский и прибавил: – Выпьете, может?

Я отказалась и закусила губу. В конце концов, людей, считающих себя потомками знаменитостей, море. Например, Нельсон. Едва ли он правда был родственником того самого адмирала. Торопясь уйти от «Моцарта» подальше, я напомнила:

– А девушка? Вы говорили про девушку-ирландку…

Долгоруков, пристально наблюдая за мной, кивнул.

– Да. Мейра. Они познакомились незадолго до нашего выпуска.

Я потерла висок. Беседа, пусть и увлекательная, грозила затянуться, но Ламартис всегда просил нас быть вежливыми. Я стала слушать дальше.

– Я когда ее впервые увидел, не понял, в чем душа держится. Тощая, долговязая, рыжая, одета как… вот в этой юбке, которая из женщины делает мужчину. Мейра была острая на язык, бойкая, слишком умная. – Заметив мою натянутую усмешку, он потер затылок и осторожно признался: – Извините за честность, леди. Не жалую я Независимых.

– Ваше дело, – после неловкого молчания отозвалась я. – Я не в обиде, пока «не жалую» не подразумевает кандалов.

– Не подразумевает! – горячо отозвался он. – Выпьем за это?

– Совсем чуть-чуть.

Спорить о несомненной роли Независимых в истории я не хотела. Русский одобрительно кивнул и налил мне из графина. И где только Ламартис достал столько водки? Мы чокнулись, и я, ощутив, как ядреный напиток течет по горлу, предложила:

– Дорасскажите. Чем же ваши старые друзья так… туманны? Пока я не поняла.

Взгляд Долгорукова устремился в пустоту.

– Всем. Всем, леди. – Он помедлил. – По глупости я Энгельберта отговаривал, когда он заладил свое «женюсь». Родители тоже не радовались: брать в семью ирландку! Нищую, дерзкую, без образования – она была уличной циркачкой, на публике выпутывалась из цепей и вылезала из ящиков, показывала всякие фокусы! Мать Энгельберта сама мне писала, просила переубедить, повлиять… Все зря! В день, как нас выпустили, мои влюбленные просто… сбежали! На небольшом таком воздушном кораблике, который украли у городского начальника полиции. Феноменально, правда?

– Феноменально, – кивнула я. Я неплохо представляла, чего стоит просто стянуть у пилота, тем более, у такого, крылатый ключ.