Читаем Ящеръ (СИ) полностью

Село затаилось. Ставни притворены, дома стоят выстывшие, сырые, из труб не валит дым. На дрова красные не позарились, но отметили и, должно быть, радировали, что здесь они есть и в избытке.

В паре окон парень увидел тусклый, едва заметный свет от лучины. Некоторые не таились, достали из подпола, что припрятано, повздыхали, перекрестились, да вернулись к прежним делам. Вернется и мать, скоро годины Петра Алексеевича, надо с попом договариваться, как помин его грешной душе служить, стол собирать. Надо бы, да не с чего! Ничего, как-нибудь все наладится, жизнь завертится, как прежде.

Митёк старался размышлять, как учил проезжавший через их село фельдшер: на просвещенный манер, чинно, ладно, да по-доброму, оттого кровяному давлению лучше становится и осанка правится! Говорят, он вычитал это во французских медицинских журналах, а те, как известно, врать не будут.

Холодно было в одной рубахе. Нательный крест колол под тканью как ледышка. Парень поежился, и ускорил шаг. Под ногами чавкала грязь, которую почти уже прибило наступившими холодами.

Покосившиеся заборы, опавшие яблони, набухшие дома, и свинцовая темень обступили Митька, заключив его в круглый пузырь. Где-то за нарочитой бодростью и упованием на лучшее пряталась за пазухой неизбывная тоска по разоренному дому. Не успел, когда красные грабили! Службу в церкви отстаивал.

Из темноты проступил силуэт храма. Заложили его при прошлом императоре, вернее, при его отце, Митек точно не знал. Каменное здание одиноко возвышалось над весью. Кресты с куполов сняли уже давно, еще когда красные пришли в первый раз. Тогда их встречали с воодушевлением, это позже за спиной скручивали фигу в кулаке, по началу-то всем было интересно, какая теперь жизнь начнется.

Местный поп, дьякон Порфирий Никанорович, часто говаривал Митьке: ты, дурак, в бога верь, да власти слушайся! Верной стороны держись, как в святом писании писано. Судя по всему, сам Порфирий не видел явного противоречия в своих же словах, либо предпочитал не обращать на это особого внимания. При царе крестил за двойную мзду, а когда красная армия протоптала дорожку через их весь, первый из местных служителей предложил записать его в "красные священники". Разумеется, подобный настрой нашел одобрение в руководящих красными рядах. Еще не товарищ, но уже не враг, встал человек на путь сотрудничества с администрацией.

Перед воротами Митек остановился. Постояв немного, он насупившись старательно перекрестился и отвесил поясной поклон. Миновав церковный двор, поросший полынью, он обошел выцветший фасад с облетавшей штукатуркой, и зашел с заднего входа.

Постучав три раза в размокшую дверь, парень принялся ожидать. Если кто-то и был в храме, то он явно не торопился отпирать. Митек повторил попытку.

За крепкой дверью послышалось ворчание и тяжелое прихрамывающее шарканье:

- Кого святые угодники в такое ненастье несут?

- Отец Порфирий, а отец Порфирий?

- Ты, что ли, Ящер? - не отпирая дверь, разозлился поп.

- Ну, я, откройте-ка!

- Чего тебе? Закончили служить уже, завтра приходи.

- Мне сегодня надобно, мамку пока я на службе стоял, красные обобрали.

- Времена нынче такие, теперь всех обирают без разбору, Христос с тобой и твоей мамкой, ступай домой, да помолись.

- Да я хотел стеклышко подновить, красные оклад разбили!

- Я тебе что, мастеровой какой? Ишь, чего удумал! Мое дело богу служить, пошел прочь, дурак, Ящер!

Митька шмыгнул заложенным носом, да зябко поежился в осенней темноте. Дверь перед ним оставалась запертой.

- Не по-божески как-то, отец Порфирий.

- Не тебе, дураку, решать, как по-божески, а как нет. Ступай, вот и весь сказ!

Парень горько усмехнулся и почесал затылок. Холод и темнота давили на него пронизывающим недомоганием. В калоши натекла жидкая грязь, легкие льняные штаны, латанные в нескольких местах, раздувало ветром. Рубаха колыхалась на крепком торсе подобно парусу.

Местный голова при царе жил хорошо, а при советской власти сделалось ему еще лучше. Стал Никодим Семенович председателем, и был поставлен революционным комиссариатом на распределение имущественных и пищевых благ. Об этом, говорят, у него даже специальная бумажка имелась, чтобы никому неповадно было.

Митька помнил, как мамка ходила к главе с мольбами, падала в ноги, горько плакала, но все, что запомнил ребенок, робко стоявший в стороне, это широкое лицо Никодима, украшенное черной окладистой бородой. Глава скорбно отказал его матери в тот раз, отказал он и после этого, и отказывал всегда и в любых прошениях. А в каких мелочах не отказывал, так потом всякий раз припоминал, как он облагодетельствовал. Видимо, благодаря именно этой способности, он все еще оставался на посту.