Читаем Ярость славян полностью

Почти сразу же, как только прогремел последний выстрел и был добит последний обр, на окраине лагеря бело-голубым кругом вспыхнул портал, за которым жемчужным светом сиял рассвет иного мира, и оттуда толпой повалили совершенно непонятные люди, которые развязывали ошеломленных полоняников, поднимали их на ноги и направляли в сияющий мягким светом какой-то волшебный град. Другие люди (тот самый «стройбат») таскали трупы убиенных обров, собирали разбросанное оружие и заметали следы схватки. Пройдет еще два часа, настанет рассвет и в этом мире, но к тому времени ничего не должно напоминать о том, что здесь у колодца произошел жестокий бой.

Тогда же и там же. Добрыня, бывший вой князя Идара, а ныне аварский полоняник.

Случилось со мной чудо чудное и диво дивное, а ни сном ни духом. Той ночью, едва зайдет луна, я задумал бежать, и уже расшатал веревки на руках. Ждать больше было уже совсем неможно. Я знал, что еще день или два, и мы придем на окруженное водой место, которое ромеи называют Таврикой, а булгары и обры Кырымом, и бежать оттуда будет уже нельзя, можно будет только умереть, чтобы не стать ромейским рабом. Терпеть не могу это льстивое племя. Наш светлейший князь Идар слишком уж много их слушал, вот дослушался. Сам слышал, как обры рекли, что напасть на наши земли их подговорил сам ромейский базилевс Юстиниан. Говорят, слишком много власти взял князь Идар, отпуская антских воев вместе с булгарским ханом Заберганом порезвиться в ромейской державе. Теперь все должно быть просто. Презлым ответил на предобрейшее – смерти повинен.

Но попробуй дотянись до этого Юстиниана, когда мне сперва надобно спасти свою жизнь, чтоб донести поносные обрские речи до ушей князя Идара. Жаль, конечно жену мою молодую Забаву, но жизнь и честь у воя одна, а жен у него может быть много, тем более что Забава совсем обезумела после того, как обры взяли нашего сыночка за ножки да размозжили ему голову о коновязь. И тогда ее, рыдающую и простоволосую, взял в свой шатер проклятый старик Кучук-бий, будь он проклят, и начал утешать ее по всячески, по-бусурмански. Дал я себе тогда зарок – за безумие Забавы, да за жизнь сыночка Дубочка исполнить кровавую тризну, положив в бою сотню обров или даже больше, как дадут боги – длиннорукий покровитель воинов Перун, покровитель огня и железа Сварожич и пращур антов, склавенов и дулебов Даждьбог.

Но едва стемнело и в ночи засветила находящаяся на полуущербе луна, которую некоторые называют солнцем мертвецов, а некоторые марениным глазом, я сразу понял, что в степи вокруг нас чужие. Чужие и нам, антам, и обрам. Эти чужие ходили в степи на мягких лапах, смотрели прищуренным глазом на горящие костры и рассевшихся вокруг них обров. и я знал, что в их глазах обры были уже мертвее мертвых, хотя пока еще продолжали есть, пить и насиловать наших женщин. Желания тех, кто в степи окружил отдыхающий караван, были просты, яростны и понятны. Месть, смерть, победа. Неужто наши славные пращуры восстали из могил, чтобы отмстить за нас, своих потомков, ставших слабыми и неумелыми?

Когда луна напоследок залившая степь своим кровавым светом, скрылась за виднокраем, «эти» пришли в сам лагерь обров. Бесшумно, как пардусы, прошли мимо угасающих костров, свернули шеи двум зевавшим молодым обринам, а третьего, не дав даже пикнуть, живым утащили с собой. Хорошо скрали, мне было любо, в поляне я бы их взял. Был у нас на заставе один Мал, ходил по земле так, что на ней даже травинка не шелохнется.

Чужаки ушли, и тут я понял, что мне тоже пора что-то делать, потому что веревки на запястьях расшатались уже настолько, что, сдирая кожу с ладоней, я смог освободить сперва одну руку, потом другую. Совсем рядом лежали два задушенных чужаками обрина вместе с их оружием и, освободившись от пут, я ужом пополз в их сторону. Если в моих руках будут два меча и Перун в ожесточившимся сердце, то так просто обрам меня не взять. Главное – прорваться к коням, а там поминай как звали.

Но моим задумкам не суждено было сбыться. Едва я успел обшарить трупы обоих убитых и забрать себе их оружие, как вдруг птица Сирин издала громкий крик и темная полночь превратилась в яркий полдень. Прямо над нашими головами медленно опускалось нечто светящее неживым мертвенно-синим светом, и этот свет очерчивал на земле четкий круг, в который попали и беспокойно мечущиеся спросонья обрины, и повязанный лежащий на земле полон. Потом на двух ближних холмах зарычали невиданные звери, и свет от их сияющих в ночи глаз буквально пригвоздил меня к земле, не давая пошевелиться.