Читаем Ярослав Мудрый полностью

Вопрос о причинах русско-византийской войны до сих пор вызывает оживленные споры среди историков, которые не могут прийти к какому-то определенному, устраивающему всех мнению. Кажется, недоумевали по этому поводу и в самом Константинополе. Во всяком случае, знаменитый византийский ученый и государственный деятель Михаил Пселл, один из самых образованных и сведущих людей своего времени, человек, приближенный к императору Константину IX Мономаху (1042–1055) и занимавший видный пост в его правительстве, специально задался вопросом о причинах нападения русов на столицу империи, но так и не смог (или, может быть, не захотел) найти на него вразумительный ответ. А ведь он был не просто очевидцем, а активным участником описываемых им событий.

^{Русско-византийская война 1043 года. Радзивиловская летопись. XV в.}

Как и большинство ромеев, Пселл с крайним подозрением и неприязнью относился к «варварам», в том числе к русам, видя в них лишь источник постоянного зла для империи. «Это варварское племя, — писал он о русах в связи с их нападением на Константинополь, — все время кипит злобой и ненавистью к Ромейской державе и, непрерывно придумывая то одно, то другое, ищет предлога для войны с нами». А далее Пселл дал некий экскурс в историю русско-византийских отношений первой половины XI века, из которого следует, что в течение по меньшей мере двадцати лет русы занимались исключительно тем, что готовились к предстоящей «беспричинной», по его выражению, войне: «Когда умер вселявший в них ужас самодержец Василий (1025 год. — А. К.), а затем окончил отмеренный ему век и его брат Константин (1028. — А. К.) и завершилось благородное правление (то есть пресеклась мужская линия Македонской династии. — А. К.), они снова вспомнили о своей старой вражде к нам и стали мало-помалу готовиться к будущим войнам. Но и царствование Романа (император Роман III Аргир, 1028–1034. — А. К.) сочли они весьма блестящим и славным, да к тому же и не успели совершить приготовлений; когда же после недолгого правления он умер и власть перешла к безвестному Михаилу (император Михаил IV Пафлагонянин, 1034–1041. — А. К.), варвары снарядили против него войско; избрав морской путь, они нарубили где-то в глубине своей страны лес, вытесали челны, маленькие и покрупнее, и постепенно, проделав все в тайне, собрали большой флот и готовы были двинуться на Михаила. Пока все это происходило и война только грозила нам, не дождавшись появления росов, распрощался с жизнью и этот царь, за ним умер, не успев как следует утвердиться во дворце, следующий (племянник Михаил IV по матери, император Михаил V Калафат, 1041–1042. — А. К.), власть же досталась Константину, и варвары, хотя и не могли ни в чем упрекнуть нового царя, пошли на него войной без всякого повода, чтобы только приготовления их не оказались напрасными. Такова была беспричинная причина их похода на самодержца»³⁷.

Конечно, это явное преувеличение, ибо отношения между двумя странами более чем за полвека, предшествовавших войне, оставались (по крайней мере, внешне) вполне мирными, о чем мы уже говорили в самом начале главы ³⁸. И все же определенная логика в рассуждениях византийского историка, несомненно, присутствует. Крайняя нестабильность политической ситуации в империи после пресечения мужской линии Македонской династии, разумеется, не могла не отразиться на русско-византийских отношениях. Нельзя забывать о том, что межгосударственные договоры того времени носили во многом личный характер и требовали обязательного подтверждения в случае смены одного из правителей. За неполные четырнадцать лет после смерти Константина VIII в империи сменилось четыре императора, что не могло не вызывать в Киеве определенной тревоги. Все это накладывалось на взаимное недоверие и неприязнь, которые обе стороны питали друг к другу. Отношение византийцев к Руси и русским явно высвечивает приведенная выше цитата Пселла. Но и на Руси греков называли не иначе как «льстивыми», то есть склонными к коварству, обману, и явно недолюбливали их.