Читаем Ярое око полностью

Однако Савка придвинул к себе поближе лук с перёными стрелами — так-то оно спокойнее и вернее… Бережёного Бог бережёт.

— Можа, подкинуть сухары в огонь? — глухо обронил дядька Василий. — Я гляжу, дюже зябко тебе, паря?

— Ась? Да нет… — отмахнулся Сорока.

— Не стрекочи! Чай, зрячий… Зипунишко-то твой не от ночной холодрыги, а от солнышка. Пошто овчины не взял? Гляди, застудишь свою хозяйству… как потом девкам подол задирать будешь?

Савка от таких «приятностей» зарделся лицом. Щёки его залила гуща бордового румянца; благо, было темно, да и в отсветах мигающих углей всё казалось малиновым. «Вот прилепился, репей! Тоже же мне… исповедник нашёлся. Ложился бы спать, орясина чёртова».

— Чевось глаза остробучишь? — зашевелил скулами Василий и, задумчиво помусолив кончик сивого уса в губах, вдруг доверительно спросил: — Красива она у тебя?

— Кто?

— Брось Ваньку валять… Не таись! — Василий, скрипнув бычьими кожами нагрудного панциря, нагнулся к Савке и, щекоча ухо ему бородой, шепнул: — Зазноба твоя, то я не знаю! Как её?.. С Чемеева двора. Гарная девка — коса до заду.

— Отвянь от греха! — Сорока отвернулся, но дядька Василий не отступил. Напротив, зашёл с другого бока и снова боднул вопросом:

— Ты хоть, голубь, в губы-то её чмокнул разок? Подержался небось за сиськи сдобные? Али так… ещё только намыкнуться собирашся?

— Да будет тебе брехать, кум! Ежли б не твои лета… да былые заслуги пред князем…

— То шо б тогдась? — Жёлтые, как речной песок, глаза Василия вновь залучились смехом. — Цыть, Савка! Зелен ты горох мне брехню заправлять! По совести да по нутрям выпороть бы тебя на городском майдане[31] за таки «почтения» к старшим! Одна сучка брехат, а я дело гутарю. Мне с тобой, дураком, мутиться[32] вовсе без надобности. Молчи да дозорь тут, коли охота!.. Ишь ты, гордыбака нашёлся! А чаво одлел-то? Чаво?! Сам не знаш. Гляди-ка, ощерился, ровно я с его земляникой-ягодой одну перину делю… Эх ты, Сорока!..

Седоусый добытчик безнадёжно махнул рукой, завернулся в хвостатый полог из волчьих шкур и улёгся ногами к костровищу.

Теперь слышно стало, как сопят спящие, но богатырского, «нараспашку» храпа, который сотрясает стены на постоялых дворах, слышно не было… Оно и понятно: Дикая Степь с младых ногтей приучает людей не шуметь без нужды. А ещё время от времени с тихим шипением осыпался, превращаясь в золу, догоравший сухарник…

Савка вздохнул свободно, когда наконец взялась тишина, но тут же и пожалел о сём… Уж больно тоскливо сделалось на душе. «Сиди тут, таращь глазюки во тьму, как сыч… да гáчи[33] мочи в студёной росе…»

Он покрутил головой, глянул на небо. Месяц был чуть-чуть, на волос худее, чем вчера, но теперь он светил вовсю и никуда не нырял, не прятался…

«А всё один чёрт, на брезгу[34] хлябь посыпет… потому как в носу ровнёхонько будто кто травинкой щекотит. Эт точно, — заключил Савка. — Взять хоть и то, как нонче хрустела трава под ногами. Да и по тому, как теперича от земли тянет сырью и холодом».

…Он снова обозрел залитую перламутровым, призрачным светом степь. Тишина. Поглядел на спящих вповалку товарищей, подле которых покоились мечи и колчаны. «Спят, сурки… напупились убоины. Ловят в сети заветные сны».

Рядом молчком лежал дядька Василий; его горбатый коршунячий нос торчал вертикально вверх, подсвеченный месяцем.

— Эй. — Сокольничий «на авось» торкнул коленом в плечо зверобоя и дыхом спросил: — Не спишь ли ещё, кум?

Василий сторожливо прирассветил один глаз, но, всё поняв, досадливо хрустнул под волчьим шкурьем мослаками пальцев и зло просипел:

— Нуть?.. Чего тебе, маета?

— Да погодь ворчать, Васелей Батькович! — Сорока уцепился за льняной рукав дядьки.

— Неча годить! Тебе, балабою[35], предлагали добром погутарить о том, о сём?.. Ты ж зубья скалил! Теперича — брысь! Дай поспать трошки, скоре вставать!

Василий вырвал руку, помолчал чуток и, сменяя гнев на милость, бросил:

— Чаво хотел-то, горе луковое?

Савка, обрадованный нежданным участием, с готовностью придвинулся ближе, перешёл на придушенный доверительный шёпот:

— А ты… слыхал ли шо… о татарах?

— А то! — Белки глаз зверобоя сыро блеснули в опаловой майской тьме. — Хто о них ноне не слыхивал, разве глухой?.. В Киеве вельми раззоров[36] по сему поводу. Немой токмо не гутарит об энтом пришлом зверьё… Бают-де, всю южную степь, до самого Хазарского моря[37], татары на дыбы подняли! Где ни пройдуть их кони — смерть распластывает крылья! И одна, значить, пепла в остатке от городищ!.. Ты вот послухай, малый. — Василий удобней устроился на шкуре, сунул кулак под голову. — Даве, когдась от Лукоморья[38], с Залозного шляху[39], пришли по Днепру струги[40] заморских купцов, прибыли с ыми и два ветхих старца-странника. Я-сь был тады на пристани — Толкуне… Зело народишку собралось — шапке упасть негде, угу, воть крест…

— С этим понятно, кум… Дальше-то шо?

— Да погоди ты понужать, торопыга! Экий ты раздолбуша!

Дядька Василий, остребенившись, шворкнул горбатым носом и, выждав паузу, продолжил: