Мир рухнул. Изменился. Мгновенно — и навсегда. Тот Канеко Тимур, который существовал раньше, был совсем другим человеком. Самодовольной скотиной он был. Слепой и безмозглой к тому же.

«Ты меня под монастырь подвести хочешь! Мурр, господи, да сколько ж можно. С кем ты связался на этот раз? Условного приговора нам было мало?»

Наверное, он был в шоке. Завершил операцию, вернулся на свой домашний ресурс, забился в лабораторию. Точно животное, получившее глубокую рану. Не понимающее: то, что терзает его, — это боль.

Она внутри.

Несколько часов выпали из памяти. Архивы, лог, лабораторные датчики — все оказалось стерто. Впору представить, что Железный Неко мог бы натворить в таком состоянии, и испугаться. Но ненависть, задев горькими крыльями варваров метрополии, судейских чиновников и мудрых старших товарищей, обернулась вовнутрь. Виноват в случившемся был прежде всего Канеко Тимур. Он прекрасно это понимал.

Неко мог бы еще долго сидеть, задумчиво созерцая свой кинжал, и ками ведают, до чего бы додумался. В этом состоянии его и застал вломившийся в дом Кикути Нобору.

Последующие «переговоры» господин советник тоже помнил фрагментарно, но здесь дело могло быть в последствиях травм. Схлестнулись они беспощадно. И хуже ударов, больнее переломов язвили слова.

Это был один из тех подернутых маревом нереальности разговоров, которые выходят за пределы разума, достоинства, чести, да и просто чувства самосохранения. Не верилось, что пользователь Канеко мог бросить в лицо божественному владыке: ты недостоин имени своего и сословия, ты останешься вонючим пятном на истории Кикути. Еще меньше верилось в то, что услышал он в ответ от всегда безупречного принца.

Когда за Нобору захлопнулась дверь, Тимур чувствовал себя так, будто само его «я» почистили, стерли все лишнее, загрузили обратно уже в иной, обновленной версии. А потом взяли на сворку и пристроили к делу.

На столе лежал свежий доклад об активности изгнанных с планеты диссидентов, и одно имя в нем пульсировало живым алым цветом. Рядом ждали своего часа материалы по первому заданию, полученному от владыки Кикути, — первому шагу, который должен был привести к стабилизации положения. К возрождению планеты, куда могла бы без опасности для жизни вернуться изгнанница.

Так Железный Неко стал человеком Нобору.

А потом божественный трус обрушил маяки. И посмел, глядя Тимуру в глаза, утверждать, что было это необходимо.

Советник Канеко отвернулся. В оглушенных ушах гремел набат — поздно, слишком поздно.

Ками великие…

Медленно поднялся на ноги.

— Господин?

Женщина в белом стояла между ним и плачущим на полу ребенком. В комнате было жарко и душно. Как перед бурей.

— Семь лет назад мою мать, Канеко Надежду, арестовали за связи с террористическими элементами — то есть мной — и депортировали на Большую Землю. Последнее письмо от нее было получено незадолго до падения маяков.

Какие у нее огромные глаза. Как окна в ночь на бледном, будто снег, лице. И нервные, испуганные руки.

«Нужно уходить отсюда, — успел подумать. — Если сейчас у меня снесет крышу, стрелой в глаз тут дело не кончится. Акеми. Не должна пострадать Акеми».

Он спокойно развернулся. Вышел на террасу.

И растворился в ледяном, как ненависть, дожде.

Глава 17

Предполагалось, что во время рейда духи стихий небесных окажут властям посильную помощь (или, по крайней мере, не станут устраивать погодных катаклизмов). Однако господин Канеко решил, что раз уж день с утра задался такой особенный, то почему бы не выдержать тон до конца? Пара минут диалога с метеонастройками, и над сетевым мегаполисом разверзлись хляби небесные. На головы злосчастных штурмовиков опрокинулись моросящие хмурые слезы, которые у Тимура не хватило честности пролить самому.

Ты ничего не можешь сейчас сделать, Канеко. И — Нобору был прав. Ты не самурай, броситься на ближайший меч для тебя — не выход. Есть работа. Ее нужно выполнить. Какая кому, в сущности, разница, что там течет по лицу?