Читаем Японский солдат полностью

По мере приближения фигуры людей вырисовывались все яснее. Морской ветер трепал прикрепленные к фуражкам полотняные козырьки, защищающие от солнца, уже можно было различить и обмотки на ногах. Солдаты стояли расставив ноги и заложив руки за спины — неподвижные и суровые.

— Ишь ты! Тоже пленные, а носы задрали — куда там! — заметил кто-то, и в толпе засмеялись. Но смех этот прозвучал как-то неуверенно и тут же затих.

— А они вовсе и не думают о том, что они в плену. Это точно.

Пленные впервые за долгое время видели японских солдат, одетых в полную военную форму, и это повергло их в смятение.

Ёсимура думал, что армии уже не существует, что представления японских солдат и вообще японцев, издавна считавших плен позором, постепенно меняются, — все эти понятия уже унес стремительный поток истории.

Нельзя сказать, чтобы он сейчас, стоя в красной арестантской одежде на виду у своих подтянутых собратьев, одетых в строгую военную форму, не ощущал никакой тревоги, нет, он чувствовал, как сильно бьется его сердце, но разум его решительно противился этому волнению.

Такано испытывал совсем иное чувство. Он был потрясен при виде японских солдат и до боли в сердце почувствовал разницу между собой и ими.

Такано уже смирился с тем, что возвращается на родину под своим именем, в красной одежде арестанта. Не то чтобы он совсем смирился — скорее, постарался настроить себя на то, что это возвращение неизбежно — иного выхода у него нет. Правда, он еще плохо представлял себе, как будет жить, вернувшись домой, что будет делать. Продолжать заниматься извозом вместе с отцом ему не хотелось. Да и неизвестно, живы ли еще его старики. Отцу уже под шестьдесят. Последнее письмо, в котором сообщалось, что в городке о его стариках заботятся, как о «семье фронтовиков», отдавшей армии четырех сыновей, что дела дома идут нормально, он получил три года назад. Даже если старики живы, в условиях военного времени они, конечно, вели нелегкую жизнь. Ничего не знал он и о судьбе трех своих братьев. Поэтому мысль о возвращении в родной дом тревожила его. И все же Такано решил вернуться на родину, пусть даже с клеймом пленного. Когда там, в джунглях, его схватили австралийские солдаты, в первую минуту он решил покончить с собой, но постепенно, как и все остальные, свыкся с мыслью, что он в плену.

Однако вид японских солдат, стоящих навытяжку с трепещущими на ветру полотняными козырьками, совершенно вывел его из равновесия. Это было как укол острой иглы в сердечную рану, которая только-только начала затягиваться.

Конечно, он знал, что в Рабауле находится несколько десятков тысяч разоруженных японских солдат, и слышал в лагере, что положение их самое плачевное — они погибают от голода, так как не получают от австралийцев никакого продовольствия. Официально они не считались пленными; в отличие от Такано и его однополчан их называли разоруженными солдатами армии противника и поэтому поместили отдельно и перевели на самообеспечение. Такано считал их жалкими, сломленными людьми.

Однако теперь, когда они увидели перед собой японских солдат, совсем таких же, как во время военных действий, только без мечей на поясе, они поняли, что японская армия продолжает существовать.

Судно оказалось японским десантным катером, на палубе которого стояли четыре солдата. Судя по всему, это были военно-морские саперы. Но почему на них японская военная форма? Может быть, оттого, что они направлялись с официальным визитом к представителям австралийских военных властей? Видимо, так оно и было: на палубе грузового судна стоял обнаженный по пояс белокожий мужчина.

Такано вглядывался в лица стоящих на катере японских солдат, и они вовсе не казались ему побежденными воинами, склонившими голову перед врагом.

Именно в эту минуту он с особой болью ощутил, как велика разница между ним, настоящим пленным, и этими солдатами.

И дело совсем не в том, что он все еще находится в плену старых представлений о воинском долге, невзирая на то что Япония проиграла войну и японской армии уже не существует. Последние полгода Такано наблюдал, как с треском рушился авторитет Японии и уничтожались моральные принципы, на которых основывался этот авторитет. Он видел, что высшие чины армии, которые, казалось бы, должны были покончить с собой во имя искупления своей вины перед народом, вовсе не собирались признать свою ответственность за случившееся. Напротив, правители страны, военные и политики, которые создавали стратегические планы и несли ответственность за их воплощение в жизнь, те самые люди, которые привели страну к позорному поражению, сейчас пытались переложить всю тяжесть этого поражения на народ и призывали сто миллионов японцев к самопожертвованию. Он слышал, что командующий воинскими частями на острове без всякого смущения заявил, что не несет никакой ответственности за «военные преступления низших чинов». Все это ломало прежние представления Такано об императорской армии.