Читаем Яблони на Марсе полностью

Я счастливчик. И я стар. Согласно древнему анекдоту — в обоих смыслах. Да, немножко «суперстар» тоже, но это теперь неважно. Что важно в моем возрасте? Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы? Быть может…

Курсе на втором-третьем нам задали придумать сценарий для короткометражки: «Один день спустя семьдесят лет». Мы были молоды и беспечны. Веселились — кто во что горазд. Суровый постапокалипсис, готические кладбищенские зарисовки, истории про несвоевременные пробуждения экспериментаторов, замороженных в ледяной глыбе…

Никто из нас тогда не упомянул Марс. Теперь это так странно.

Мой вариант был примерно такой: скверный старик кормит стриптизерш черной икрой на голливудской вилле.

Что теперь сказали бы по этому поводу мои внуки? К счастью, они в том возрасте, когда грезят Марсом и Венерой, романтикой космопроходчества и терраформинга, далекими звездами. А не замшелым короткометражным постмодернизмом начала века. К тому же студенческой сборки.

Марсом грежу и я сам. По-прежнему. Жизнь моя оказалась неразрывно связана с ним.

В последний раз я был там лет десять назад. Отпечаталась в памяти тропически-буйная зелень под сводами климатических куполов. Вид из краулера — приближаются сквозь клубящуюся рыжую пыль, сквозь марсианские сумерки россыпи огней на башнях. Поблескивающая льдом океанская гладь — до горизонта.

Густой медвяный аромат яблок, выращенных на одной из селекционных станций. С глянцевито-блестящей кожурой, сочетающей оттенки кармина и багрянца, усеянные крапинками цвета охры. Будто маленькие глобусы планеты, на которой родились. Звонко хрустящие, исходящие пенным соком.

Теперь их можно приобрести и здесь, в Москве, в любом относительно крупном супермаркете. Но вкус немного не тот. Наверное, виноваты зубные протезы.

Так хочется вернуться на Марс. С удовольствием повторил бы поездку — но эти врачи… «В вашем возрасте? Ну что вы, голубчик? Ну, зачем вам… Отдохните… Не нервничайте… Вы ведь не мальчик, право слово».

Разве нет?

В любом случае — теперь уже вряд ли.

Зима наступает на Москву. Я знаю точно — терморегулирующие комплексы и погодные генераторы в конце концов одержат верх. Так бывает всегда — из года в год. День-два легкого замешательства, а потом научный прогресс берет в узды разбушевавшуюся природу — у нас не забалуешь!

Я выбрался на балкон, чтобы поймать эти мгновения. Вылез, тяжело дыша, хватаясь за стену.

Хоть мы придумали лекарство от зимы, но, увы, не придумали еще лекарства от старости.

Впрочем, великие открытия совершаются ежедневно. Быть может, мне повезет? Сегодня вечером. Или завтра утром. Быть может… Дальше я стараюсь не заглядывать. К чему торопить неизбежность?

Я хотел бы посмотреть на Марс, но смотрю на Москву.

Робкие снежинки падают наискосок, цепляются за мои растрепанные седины, за свитер крупной вязки. Несмотря на его пушисто-колючий плен — зябко.

Я смотрю на вытянутые силуэты высоток, на красно-желтые пятна садов, на пестрые жилые коттеджи. На точки флаеров, упрямо скользящие в прорехах туч, на фоне холодной голубизны низкого неба. Балюстрады, галереи, балконы…

Я смотрю выше и дальше. Туда, где за хороводами снежных кристалликов, еще дальше, еще выше, в черной пустоте движутся изящные силуэты межпланетных крейсеров.

Границы моего мира ширятся день за днем.

Люди моего мира просыпаются в светлых, просторных домах, где все так удобно устроено для хорошей плодотворной работы. Они завтракают, разговаривают, смеются, грустят. Они решают удивительные задачи, они тянутся за знаниями. Хотят узнать, как устроен наш мир. Хотят узнать, что лежит за его пределами.

Я раскрыл морщинистую ладонь, протянул ее вверх.

На нее упало несколько серебристых звездочек. Мгновение — превратились в капельки влаги.

Я вспоминаю.

Первые шаги. Робкие, неуверенные шаги. Неудачи, ошибки. Разные поступки — порой некрасивые, порой глупые. Я шел вперед, пытался менять то, что вокруг меня. Надеюсь — в лучшую сторону.

Я создавал свой мир. Пытался запечатлеть время, его живое дыхание. Заставить хоть на мгновение замолчать самый ненавистный звук — шепот песка в невидимых часах, отмеряющих отпущенный нам век. Время-необратимое — поток талой воды, шквал разбуженного марсианского океана, разбивающий лед, смывающий красную пыль. Время-неумолчный-хор-тысяч-голосов, растворяющийся в шорохе помех и кодах радиопереговоров. Время-веселый-дождь, расцвечивающий первой радугой предчувствие скорой весны.

Поймать его, попробовать ухватить объективом, спеленать кинопленкой, зафиксировать в цифре. Сто миллиардов лиц, которые, как снежинки, смешиваясь, падают в неизвестность.

Теперь это делают те, кто пришел мне на смену.

Я ухожу. Но остается мое время. Мой мир. Остаются громады крейсеров в безбрежном вакууме. Остаются цветущие марсианские яблони. Искрящиеся небоскребы, золото и пурпур московских садов.

И тающие кристаллики снега на ресницах.