Читаем Яблоки даром полностью

Узловатыми, не разгибающимися полностью пальцами отец подвигал к Алёне то сахарницу, то вазочку с печеньем. А она, будто очнувшись от многолетнего сна, силилась понять, когда он успел превратиться в старика? И проносились в голове картинки из детства, где папа молодой, черноволосый, катает её на плечах и совсем не сутулится.

После завтрака дёргали из грядки созревший лук и обрезали его длинные поникшие пёрышки. Солнце играло на золотом ворохе луковиц, взглянешь — и настроение поднимается, становится так приятно работать! Набрали по ведру ароматных помидоров и огурцов — на засолку, отец любит ядрёненькие. Срезали высохшие огуречные плети — они шуршали, как бумажные, и кололи руки.

Перед обедом, когда Алёна разогревала наваристые щи, вернулась со станции тётя Женя. Вызвала отца на крыльцо. Алёне стало любопытно. Она выглянула в окно веранды. Соседка вытащила из сумки кустик лимонно-жёлтых хризантем с земляным комом внизу, упакованным в пакет.

— Это вот, сосед, хризантема. Как у Татьяны твоей росли. Помнишь?

Алёна тут же вспомнила, сглотнула ком в горле, прижала к застучавшему сердцу ладонь.

Отец осторожно взял кустик в руки, кивнул и неловко буркнул:

— Ну…

Тётя Женя улыбалась:

— Я, как цветы увидала, сразу твою Татьяну вспомнила. Бери, под окном посадишь. Можно бы и на могилку, да не перезимует там. На зиму надо хризантему в горшок и домой.

Отец недоверчиво покачал головой, прокашлялся, но полностью справиться с чувствами не сумел, и голос прозвучал надтреснуто:

— Сколько я тебе должен за цветы?

Соседка замахала руками:

— С ума сошёл? Ничего не надо! Кружку воды дай — жарко, а мне ещё этой вражине, Фёдоровне, спички нести, — она мотнула головой в сторону дома «заклятой подруги».

Алёна решилась выглянуть:

— Тёть-Жень, пойдём обедать с нами?

— Нет, нет, — замахала она веснушчатыми руками, усаживаясь на ступеньку и снимая шляпку с растрепавшихся пегих кудряшек, — водички только!

За кружкой воды отец с тётей Женей просидели часа два. Успели обсудить всё от урожая и погоды до политики и общих родственников в дальней деревне. Алёна немного послушала и ушла готовить помидоры на засолку. Вернулась на веранду, чтобы взять из шкафа стеклянные банки и услышала за дощатой стенкой приглушённый тёти-Женин голос:

— Спасибо тебе, сосед, за беседу. С людьми на станции хоть и интересно, а всё ж не то, чужие они и есть чужие. А тут прямо душу отвела! И про Саньку своего выговорилась. Полегчало.

Алёна сквозь тюлевую шторку наблюдала, как тётя Женя встала, подобрала со ступеньки шляпу и пошла прочь, волоча за собой сумку-тележку. На повороте у калитки сумка подпрыгнула, из неё выпала какая-то картонка. Алёна думала, отец окликнет свою собеседницу, но тот уже ушёл с крыльца.

Подобранную картонку Алёна оставила на крыльце. Решила, что отнесёт хозяйке попозже.

Поставив перед отцом заново подогретые щи, она полушутя-полувсерьёз предложила:

— Пап, может, вам с Евгенией Степановной пожениться? На сколько она тебя старше, лет на пять?

Отец аж поперхнулся:

— Ты что, дочь, сдурела?

— Уж очень беседы у вас душевные! — засмеялась Алёна.

— Это ж Степановна, она любого заговорит! Не-ет, мы так, по-соседски…

Вечером Алёна высадила на клумбу лимонную хризантему. Заботливо, как мама когда-то, срезала сломанные листья, полила. Посидела рядышком, вдыхая нежный аромат. Сумерки уже сгустились тенями по углам, легли росой на траву. В светлом небе прорезался тонкий месяц.

Дура она, дура. Что-то там плела про личное пространство, про советских людей. Ей бы и самой сейчас поговорить по душам. Выплеснуть накипевшее, поплакать, чтобы полегчало, как тёте Жене. Но не привыкла. Всё в себе. Вот и сидит тут, роняет слезинки на хризантему, будто на мамино плечо.

Возвращаясь с отцом с лужайки, прозвенела цепью коза. Алёна пошла закрыть за ними калитку. Подобрала с крыльца картонку и в который раз прочла выведенные синим фломастером буквы: «Яблоки даром».