Читаем Я вспоминаю полностью

Вместо десерта - работа потруднее или пощекотливей, требующая спокойствия. Я часто заходил к нему в это время, чтобы попросить денег по секрету от мамы, и видел, что он даже снимал пиджак. Так, в одной рубашке, он чувствовал себя совсем как дома!

В половине второго его ждало еще одно изысканное удовольствие. Сослуживцы возвращались на работу наевшиеся, вялые. Теперь и он шел навстречу потоку служащих, спешивших с перерыва. Шел домой, где на конце стола его поджидал особый завтрак, который готовили для него одного, с непременным сладким блюдом.

И когда он возвращался обратно, на улицах уже не было служилого люда. Те, кто сидит в конторах, не знают, как выглядит город в три часа пополудни, и я уверен, что в это время улицы нравились моему отцу больше всего.

Что до меня, то, несмотря на мамины слезы,- в том, что молоко у нее недостаточно жирное, она винила себя,-доктор Ван дер Донк прописал мне детское питание "Сокслет".

Дом на улице Леопольда был холодный, квартира темноватая. Жить на большой торговой улице - значит, в сущности, не жить нигде. В нашем квартале вне магазинов не было никаких отношений между людьми. Что общего у молодой семьи служащего Сименона с третьего этажа, у четы рантье со второго и Сесьонов с первого? А обитателей соседних домов вообще никто не знал.

Здесь поселяются случайно, не навсегда, либо за неимением лучшего, либо поближе к работе. Целыми днями - громыхание трамваев и безымянная толпа на тротуарах.

Я все время болел. Вечно был "зеленый", по выражению моей бабки. Все, что съедал, тут же из меня извергалось. Я не спал и плакал.

А маме некуда было деваться, чтобы успокоить нервы,- она же не ходила в контору. У нее не было никакой отдушины, никакого просвета на горизонте.

Сестры ее тоже были слишком заняты, чтобы ее навещать. Невесткам не было до нее никакого дела. Валери и Мария Дебёр по десять часов в день проводили в "Новинке".

В те времена еще не было складных детских колясок. Мой экипаж стоял на первом этаже под лестницей, и, чтобы спуститься в погреб, приходилось всякий раз его отодвигать.

У госпожи Сесьон не хватало духу высказать свое неудовольствие маме, отцу - тем более; она побаивалась его - вероятно, за высокий рост.

Но раза два-три в день в коридоре раздавался ее вопль:

- Опять эта коляска! Надоело! Повернуться из-за нее негде, а им хоть бы что.

Мама приоткрывала дверь, выслушивала, потом ударялась в слезы. Пухленькая, белокурая, кудрявая, мама напоминала поющего ангела у ван Эйков*. Но вся была сплошной комок нервов.

- Послушай, Дезире, нам просто необходимо...

Отец, сидевший с вытянутыми ногами у огня, не замечал, что я "зеленый". По вечерам на улице Леопольда бывало не так шумно. Про громыхание трамваев он говорил:

- Так даже веселей. А про госпожу Сесьон:

- Пускай себе кричит. Тебе-то что?

Переехать в другой дом, в другой квартал, сменить обстановку, зажить по-новому - без этих витрин, без полицейского, вечно торчащего на одном и том же месте в одни и те же часы...

А он был привязан к коричневому пятну на обоях, и к царапине на дверях, и к солнечному зайчику, который дрожал на мраморе умывальника, когда он брился по утрам.

* Имеется в виду одна из фигур так называемого "Гентского алтаря", запрестольного складня в церкви святого Бавона в Генте (Бельгия), состоящего из ряда картин и созданного нидерландскими художниками Хубертом (ок. 1370-1426) и Яном (ок. 1390-1441) ван Эйками.

- Почему ты думаешь, что в другом месте нам будет лучше?

- Ты настоящий Сименон,- огрызалась мама.

Знаешь, малыш, у тебя уже сейчас проглядывает та же привязанность к окружающей обстановке, что и у твоего деда!

Чтобы ему со своим небольшим семейством перебраться через мост и поселиться на улице Пастера (расстояние в какой-нибудь километр!), твоей бабке пришлось, катя перед собой мою бордовую коляску (цвет бордо - сама изысканность!), пуститься на свой страх и риск на поиски новой квартиры.

Иначе все осталось бы по-прежнему.

Такой совет дала маме, конечно, не Валери. Она трепетала перед моим отцом - мужчиной, главой семьи. Когда мама позволяла себе выпады - даже самые невинные - по адресу мужа, Валери сразу пугалась:

- Господи, Анриетта, как ты можешь! Слыханное ли дело? Заполучить мужа, такого мужа, он снизошел до тебя, а ты смеешь...

- Господи, Анриетта!

Совет наверняка дала Мария Дебёр, которая потом поступила к "Меньшим сестрам бедняков",- я видел ее в Баварской больнице, где она, с чепчиком на голове, переворачивала здоровенных больных на койках, как блинчики на сковородке.

- Надо поставить Дезире перед совершившимся фактом!

В этот вечер, поджидая отца у приоткрытой двери, мама трепетала и даже заранее всплакнула. И вот мерные шаги отца - нарушить их ритм окажется под силу только грудной жабе.

- Слушай, Дезире... Только не сердись. Я сняла... Все это она выпалила одним духом и теперь не знает, что и подумать: отец не отвечает, даже бровью не ведет. Просто целует меня в моей кроватке.

- Ты рассердился?

- А где это? - бесхитростно спрашивает он.