Читаем Я уже не боюсь полностью

Может, потом я буду думать по-другому. Жалеть, корить себя. Может быть, таки сигану отсюда щучкой прямо в асфальт от невыносимого груза на душе. Но сейчас я чувствую только совершенное, тотальное опустошение. Как будто нечто, пусть и мерзкое, но все же заполнявшее меня изнутри, куда-то пропало, ушло, оставив после себя вакуум, который скоро начнет заполняться чем-то новым. Я сижу на парапете под дождем и думаю сразу обо всем.

Я думаю о том, о чем советовал подумать Вадим Эдуардович – один раз, но всерьез. О смерти. Думаю о том, что она просто есть, она всегда рядом, что так было, есть и будет. Это не какой-то жуткий демон. Это просто слабость. Или болезнь. Или злобная старуха. Или одуревший семнадцатилетний щенок с газовым пистолетом. Она забирала и будет забирать. Никто не знает, что происходит с теми, кого она проглотила, – а те, кто говорит, что знает, вроде этих друзей Иеговы и прочих им подобных, – просто лживые мудаки, как и те, кто якобы точно знает, что люди просто вырубаются, как сломавшийся телевизор, и дальше ничего нет, потому что не может быть. Никто ничего не знает. С этим нужно жить. И нет, по-моему, никакого ответа на вопрос «зачем?», кроме самой жизни.

Я думаю о том, что сказала мне Оля – девушка с зелеными волосами, о которой я не знаю ничего, а она ничего не знает обо мне. Мы чужие друг другу. И может, я вообще неправильно понял, что она хотела сказать. Может, собиралась сказать: «У меня тест по истории в универе» или «У меня тест по заучиванию стихов о смерти», а вовсе не «У меня тест положительный». Хотя вряд ли она стала бы мне звонить по поводу теста по истории, если сама не хотела меня видеть тогда, тем утром. Так что, думаю, все же положительный. И я не знаю, что это значит, и не знаю, что она хочет с этим делать, но я знаю, что от этого светит какой-то жизнью, впервые за все это лето с его бесконечным, тяжелым, как духота, и липким, как пот, присутствием старухи с косой. И что я не стану от этого бежать. Да, я вышвырнул телефон, потому что трусливый говнюк, а номера в записную книжку не переписал. Но я позвоню ей, этой незнакомой мне Оле. Спрошу номер у Никиты, а его номер – у Китайца, и так далее… И мы встретимся, и я не знаю, что будет, но что-то ведь будет точно. А это уже хорошо.

Я думаю о том, что, наверное, закончу эту долбаную школу, но не пойду на какой-нибудь истфак только потому, что это легко и у меня к этому есть способности. Я вообще не хочу больше думать об истории, о датах, о прошлом. Раньше я прятался в ней, во всех этих грандиозных событиях, в толще этих бесчисленных лет, где так легко, так уютно чувствовать, что все уже было, ничего нового не происходит, и ты только пылинка, сотканная из множества атомов-случаев, которые уже случались у кого-то другого когда-то давно. Сейчас мне кажется, что я, может быть, и пылинка, но у меня своя история. Хорошая, или плохая, или какая-то еще, но такая, какая может быть только у меня. И она еще не закончилась. Как это ни банально, но, судя по всему, она действительно только начинается. И я решу, чем заняться, когда придет время. Может, стану врачом, как мама. Хотя не уверен, что смогу вынести еще хоть немного смерти. У меня такое ощущение, что я ее обожрался, как вина на последнем звонке в девятом классе, когда я весь вечер блевал. В любом случае я куда-то пойду. Потому что мне уже не страшно. Я уже не боюсь.

Дождь становится сильнее, кенгурушка промокает насквозь. И тогда я, наконец, думаю об отце и о Юле. Я думаю о том, что мы – это не только то, что мы знаем, чувствуем, делаем и помним, но и то, что помнят о нас другие. И я не знаю, встретимся ли мы когда-нибудь вновь – хотя очень хочу верить, что так и случится, – но знаю точно, что они будут жить дальше, где-то у меня внутри, и я буду стараться говорить с ними, спрашивать их совета, всегда думать о том, что бы они сделали, или подумали, или почувствовали, и это не будет моим грузом. Это будет моим сокровищем. Но призраки… Призраки должны уйти, потому что мне нужно идти дальше – одному, как и всем остальным.

И я знаю, что мне это кажется, что я просто себя накрутил, но в шелесте рождающегося ливня, в грохоте капель по спутниковым антеннам и козырькам, в шуршании крон деревьев и вое ветра в промежутках между высотками мне чудится шепот, с которым все они: и Юля, и папа, и огромная, невообразимо громадная эпоха, которую прожил только я один, – говорят мне: «Прощай».

Я снимаю капюшон и иду к лестнице. По щекам бегут струйки холодной воды. Хотя кого я дурю – да, это слезы. Да, я плачу. Все равно здесь никого нет. А если кто-то меня и увидит – откуда-то из облаков – то все равно ничего не заметит, потому что дождь. Но даже если заметит, то мне все равно.

Потому что я уже не боюсь.