Читаем Я убийца полностью

– С этим, положим, я тебе помогу. Есть человечек в прокуратуре. Спит и видит поменяться. Он и расселит. Против прокуратуры ни одна бабка не устоит. Ты вот просвети меня в другом. По дружбе. Есть гаврик один. Режиссер. Картину закончил, а монтировать не дают. Композитора навязали. Это же деньги. Договор читаю. Все правильно. Права не имеют. Но не допускают. Негатив арестовали.

– Тут вода мутная. Никто никому своих договоров не показывает. Коммерческая тайна. Так. Те, что в деле лежат, может быть, и не те совсем. Раньше все по-другому было. Студия с режиссером заключала отдельно, и оговаривали, что предоставляют режиссеру. Все права у студии. Теперь черт ногу сломит. Кто смел, тот и съел. Его могли с договором объегорить. Включили пунктик расплывчатый, а он не посоветовался. Вернее, его попросили никому не говорить и ни с кем не обсуждать ни суммы, ни условий. А в деле-то совсем другой договор. Я схожу к дружбану на студию, образчик достану. Ты и сравни. Но не сегодня. Сегодня у меня банный день. Горячую воду без ржавчины дали.

– Ладно. О квартире подумай. Я твой телефончик следаку подкину. Позвонит. Борей зовут. Антоненко. Не провожай. Сам найду.

Гордеев вышел в коридор. Там его ждала соседка.

– Вот молодец. Я сразу поняла, приятный человек. Водку не принес. А то он как напьется, всю ночь мать вспоминает. Плачет. А наутро злой и ничего не помнит. Нешто можно так.

– Так нельзя, – согласился Гордеев и, выйдя, подумал, что Миша, может быть, и не Смоктуновский, но мужик хороший, открытый. Такие теперь редкость.

Гордеев решил поехать в Таганскую прокуратуру. Можно Борису сообщить о квартире, да и о деле узнать поближе, но тут же вспомнил, что рандеву у него назначено в три, и не в прокуратуре, а в следственном изоляторе. Гордеев не любил эти изоляторы. Подследственные попадали в комнату для допросов измочаленные, особенно в летнее время, и первые полчаса просто приходили в себя. Некурящий Гордеев в таких случаях непременно захватывал с собой сигареты и термос с горячим чаем или кофе. Одно время ввели драконовские правила. Запретили все, кроме документов по делу, а все из-за одной адвокатессы, которая пронесла подзащитному его же наган. Шуму тогда было много. Трясли всех. Он так и не понял и не хотел даже пытаться понять, зачем она это сделала. Влюбилась? Чушь. Перед ней были не шиллеровские персонажи и не Робин Гуд. Боря тогда сказал, что это от завихрения мозгов и неправильного менструального цикла. Но факт оставался фактом – принесла.

Единственное, что он успевал еще сделать, – купить сигарет. До встречи оставалось сорок минут. Он оставил машину на платной стоянке у метро «Новослободская» и пошел пешком. День был солнечный. Тополя уронили первый пух, а мужики в летнем кафе наслаждались холодным пивом. Всего этого незнакомый ему клиент был лишен со вчерашнего дня, и от его, гордеевской, смекалки и расторопности, от способности логически мыслить и облекать свои мысли в понятные формы зависела судьба и в том числе срок лишения пива его подзащитного. По тем скудным данным, что он получил из телефонного разговора, сейчас даже не мог представить себе психологический портрет того, к кому шел. Зарезать в зале суда и не моргнув глазом, не подняв паники в первые секунды после преступления выйти из помещения – это, братцы, не каждому дано. Это, братцы, стальные нервы надо иметь. Или… Или очень большое желание. Почти запредельное.

Вот и арка…

Вот и вход…

– Антоненко уже здесь? – поинтересовался он у дежурного.

Дежурный сверился с бумагами и назвал номер кабинета для допросов.

Антоненко его дожидался. На столе перед ним лежали бумаги и диктофон. Чуть в стороне горбился парень лет двадцати. Впрочем, и за один день камера СИЗО может накинуть. Был он коротко стрижен и с двумя веселыми макушками, выделяющимися четко, как на срезе сросшегося дерева. Такие рождаются счастливыми, подумал Юрий, но тут же себя подловил – какое уж тут счастье…

Он отдал Боре ордер на защиту, а потом вытащил из портфеля пачку сигарет и кинул на колени парню. Парень вздрогнул от неожиданности, но сигареты поймал, а поймав, поднял на адвоката поразившие его голубые глаза.

Боря Антоненко не одобрил приятеля. Вздохнул, отложил бумаги, которые заполнял.

– Вот, господин адвокат, знакомьтесь – Игнатьев Игорь Всеволодович. Двадцать два от роду, родился в Рязани, служил на Кавказе, преступление совершил в столице… И в кого у тебя глаза такие голубые?

– В маму.

– Ты закуривай, в камере отберут, – посоветовал Юрий.

– Я не курю, но в камеру возьму, – сказал Игорь.

– Давай рассказывай, как докатился до жизни такой. Теперь с тобой будет адвокат.

– Я не просил. И вчера все рассказал.

– А мы еще раз хотим послушать. Я тут набросал план здания суда и зала заседаний. Крестами помечено. Взгляни. А теперь ты заполни. Поставь крестики, где стоял сам, где судья, маршрут движения. Может, ты себя оговариваешь?

И Антоненко улыбнулся тонкой улыбкой иезуита.

– Ничего не оговариваю. Я же сам пришел. С повинной.